– Держи ее! – крикнул Максим Варлааму. – Голову держи! Я знаю, как мы ее сейчас!
– Да как ее удержишь?! – взмолился опешивший Варлаам. Он, кажется, решил, что Максим ума лишился.
– Хватай! Хоть чуть-чуть продержи! – орал Максим, отчаянно отбиваясь от наседающей на него твари, не решавшейся уже, впрочем, обхватить его всем телом.
– Эх, пропадай душа грешная! – вскрикнул Варлаам, напрыгнул на змеищу, ухватив ее возле самой головы, прижал к земле. Тварь стала отчаянно биться, шипя и стегая по земле хвостом, долго бы поп ее не удержал ни за что.
Но Максиму много времени было и не надо. Примерившись, он рубанул снова бердышом, но теперь целясь во все еще дымящуюся рану. В первый раз – промазал, второй раз – и вовсе едва себе же в ногу не угодил, но зато уж в третий – попал точнехонько, так что на сей раз вошел бердыш в черную плоть и прорубил ее почти что до самой земли.
Раздался визг, вой, клекот, тварь заметалась, сбросив с себя Варлаама, тот едва успел откатиться в сторону. Максим тоже бросился наутек. Тварь попыталась кинуться за ним, но что-то в ней уж было надломлено, ползти она уж не могла, только дергаться черной веткой на снегу, истекая бурой густой кровью. Минута-другая, и она затихла, а затем и вовсе потеряла форму, стала превращаться в черный липкий кисель.
Первое время Максим смотрел на нее, замерев и держа бердыш наизготовку. Рядом с ним шумно и тяжело дышал Варлаам, принимаясь время от времени то креститься, то материться, то все разом. Наконец, когда стало ясно, что тварь уж больше не оправится, Максим сдернул перстень со все еще отчаянно болевшего пальца. Боль была такая, что ему казалось, что палец, должно быть, уж прогорел до самой кости. Но ничуть не бывало: на нем виднелся лишь бледный алый след да пара небольших волдырей, словно он крапивы.
– Как ты ее? Что это вообще? Откудова она взялась? – вопрошал Варлаам, тараща на Максима полные ужаса глаза. Тот ничего не ответил, лишь вновь сжал изображение на перстне, поморщившись от боли: тот снова казался горячим.
Яйцо побледнело и сдулось, словно бурдюк, из которого выпустили воду. Оно все еще висело над горой мертвых тел, но постепенно истаивало, истончалось, стушевывалось.
Максим покачнулся. Он закрыл внутренний взор и тут же почувствовал, как перед его обычным взором поплыли цветные пятна.
Он сделал несколько шагов в сторону колодца на едва сгибающихся ногах, в любой миг готовый повалиться в снег. Подскочивший Варлаам схватил его за пояс, удержал на ногах, Максим привалился к нему, осоловело поводя головой из стороны в сторону.
– Ты чего? – спросил Варлаам. – Что вообще творится-то, ась?
– Потом... – только и смог выговорить Максим. Он отстранил Варлаама и сделал еще пару шагов, желая осмотреть черную оплывшую тушу твари, но не удержался на ногах, и почти у самой темнеющей горы мертвецов упал вперед, уперевшись руками в присыпанную снегом мерзлую землю, и тут заметил то, на что не обратил внимания раньше. Возле груды мертвых тел на снегу лежала ладанка на тонком шнурке. Другой бы не обратил на нее внимания – мало ли, свалилась с кого-то из убитых – но Максим ее узнал. Это была та самая ладанка, которую дала некогда Максиму Стеша, провожая его в Александрову слободу почти что на верную смерть. И без которой он в самом деле там погиб бы. И которую он вернул с благодарностью Стеше, когда приехал снова в Воскресенское хоронить Фрязина.
Это не могло быть случайностью. Максим подобрал ладонку с земли, осмотрел ее, аккуратно открыл. Из нее выпал небольшой кусок бересты, Максим поднял его и прочел: «Мат знаит куда я ход». Нацарапано было так, что едва разберешь. Отец Варлаам учил Стешу грамоте, но изредка, от случая к случаю. А тут, видать, она и писала-то впопыхах – должно быть, пока стража отвлеклась, устраивая бойню.
Что она хотела ему сказать? Что ее мать знает... что? Знает, куда Стешу повезли люди с птичьими повязками? Нет, она бы и сама сказала, если б знала. Она знает что-то другое, что она и не связала с похищением Стеши, а потому и не почла за нужное сказывать.
– Поехали, отче назад, – сказал Максим, двинувшись к перепуганным лошадям. – Поскорее бы в Воскресенское поспеть.
– Ночным-то делом... – проговорил Варлаам. Его все еще трясло, и он уж успел пару раз приложиться к баклаге с рябиновой настойкой.
– А ты хочешь здесь ночевать? – Максим кивнул в сторону залившего тела вонючего черного студня.
– Господь с тобой, – Варлаам перекрестился. – Я думал корчму на тракте сыскать. Ну, да ладно: куда угодно – лишь бы отсюда подальше.
***
Явились в Воскресенское они уж поздним утром, смертельно уставшие. Под утро разыгралась метель, так что они даже с дороги сбились, до света проблуждали по лесным тропам, иззябшие и проклявшие все на свете.