Максим как с коня слез, едва лицом в снег не повалился, однако же сделал над собой усилие и направился к Мининой избе, где лежала в жару опекаемая Домной Пантелеевной Василиса. Варлаам провожать его не стал. Он вместо того побрел, пошатываясь, в свою келью, как он ее называл, чтоб упасть там на лавку, прямо не раздеваясь.
– Ну, как она? В себе хоть? – спросил Максим встретившего его в сенях Мину.
Тот взглянул на шатающегося, словно пьяный, Максима настороженно, однако ответил:
– Да слава Богу, ничего страшного, отлежится. Ты-то как? Узнал что?
– Узнал, – Максим кивнул, поежившись. Он бы предпочел этакого вовек не знать. – Ты меня пусти к ней на минутку. Мне ее надо спросить кой-о-чем.
– Может, не надо бы сейчас, а? Она и то нас с Домной без конца расспрашивает, где Стеша, да как ее сыскать, а тут еще пуще растревожится.
Максим поколебался минутку. Ему в самом деле не хотелось расстраивать и без того убитую горем Василису, но деваться было некуда.
– Я ждать не могу, – ответил он. – Мне сейчас только поспать немного, и я тут же в Москву скачу.
– Так худо все?
– Все еще хуже.
Мина на эти слова только головой покачал, пропуская Максима в избу.
– Ну, что? – лежавшая на лавке Василиса с трудом приподнялась, прислонилась, покряхтывая к стене и уставилась на Максима, точно на икону. – Сыскал ты ее, голубь? Ну, скажи.
– Нет, – Максим сглотнул и приблизился к лавке. – Прости меня, не сыскал я ее пока. Но, быть может, есть еще надежда. Ты мне вот что скажи...
Он приостановился, так как изба вдруг заходила у него перед глазами ходуном, словно приплясывая под завывания вьюги в печной трубе.
– Все, что хочешь, касатик, скажу, все, что знаю, – закудахтала Василиса. – Только уж ты сыщи ее. Я и так-то за тебя каждый день Бога молю, а то вдвое пуще буду.
– Скажи, она отлучалась из дома недавно? Ну, так, чтоб надолго?
– Было такое, – Василиса кивнула. – Было, голубь. Тому два месяца, по осени еще, куда-то она ходила аж за Ярославль, в обитель. Говорила, видение ей было. Я-то, сам знаешь, коли видения у нее эти, то не перечу ей. А все-таки, боюсь я их, видений-то. Далеко ли до беды, когда девица одна по дорогам бродит? Но ее ведь, сам знаешь, разве удержишь?
– А куда именно она ходила, не сказывала ли?
– Ой, голубь, кабы память-то... кажись и говорила, да голова уж не та, не та... прежде я, бывало, как какой отвар у старух выведаю, так слово в слово с первого раза все помню, а нынче...
Василиса зажмурила глаза, и по ее грязной дрожащей щеке скатилась слезинка.
– Что-то про слободу какую-то... не то Нилова слобода, не то еще что... нет, не Нилова – Данилова, вот... в Данилову слободу, кажись, она ходила, вот, куда. А быть может, и нет. Не припомню... вот, хоть убей, не припомню.
– Ну, хорошо, – сказал Максим. – Ты поспи, поспи, лучше. А я тоже. Сил совсем нет. Пойду я к себе.
Но к себе не пошел, а прямо тут на стену облокотился, съехал по ней на пол, да в углу и уснул.
Глава четвертая, в коей рыцарь видит пред собой стену
В палатах Никиты Романовича, что на Варварке, почти у самого Кремля, приходилось Максиму бывать нечасто, но он, будь его воля, предпочел бы не бывать здесь вовсе. Всегда, переступая порог изукрашенных парадных сеней, он думал о том, что где-то здесь, должно быть, наверху, в горнице, обитает Ксения Шестова – ныне, впрочем, уже давно Захарьина. И от этой мысли на душе у него становилось до того горько, словно он наелся рябины, заготовленной отцом Варлаамом на настойку.
Максим никогда ее здесь не видал, но думать о ней перестать все равно не мог. Вот и сейчас он с радостью не приходил бы сюда, но без этого никак нельзя. Во-первых, нужно известить боярина о случившемся на мельнице. Во-вторых, узнать у него, куда увезли Стешу и можно ли ее спасти.
Степан, пожилой бояринов дворецкий, одетый в черное и оттого похожий на игумена, поклонился Максиму коротко и попросил его пройти и подождать в наугольной комнате. Кликнул слугу – тот принес Максиму кувшин вина и медового колева, но тот, ожидая, ко всему этому даже не притронулся, и даже на накрытой синей парчой лавке усидеть не смог – ходил по крохотной, словно тюремная клеть, комнатушке из угла в угол.
Наконец, вошел боярин. Был он согбен, опирался на посох и ходил не без труда. Максим знал, что Никиту Романовича давно уж точит недуг, а в последнее время ему совсем уж неможется. Максим поклонился ему в пояс, боярин ответил коротким кивком и сел на лавку.
– Больно скоро ты отдохнул, – сказал он, с кряхтением усаживаясь на лавку. – Я тебя прежде будущей недели не ждал. Но это отлично, что ты в Москве. Есть у меня для тебя одно дело. Оно отлагательства не терпит, я уж думал Федю послать, да ты, пожалуй, лучше управишься.