Она была почти совсем такой же, какой Максим ее видел в последний раз, в Воскресенском. Только косы теперь, конечно, уж не было, а волосы убраны были под расшитую каменьями кику, и еще что-то неуловимо изменилось в лице. Кажется, складка губ стала жестче.
Увидав его, Ксюша сперва вытаращила глаза, как на упыря, а затем отпрянула.
– Ты зачем здесь? – спросила она совсем как в тот раз, когда он влез по стене в ее светелку в Зубцове.
– Я... – Максим задумался на мгновение. А для чего в самом деле он пришел? – проведать тебя, на миг только. Узнать, как живешь ты тут.
– По добру я живу, твоими стараниями. Нечего было и приходить. Поди.
– Ты... обижена на меня?
– Нет, что ты, вовсе я не обижена, – она фыркнула и чуть наклонила голову, глядя на него с вызовом. – Довольно этого с тебя?
– Погоди, не довольно, – жарко заговорил он. – Я вижу, ты на меня обиду держишь за то, что я тогда тебя не увез... не украл, я не знаю... но пойми, ты ведь и сама в ту пору говорила, что так нельзя... что я мог?..
– Ты... ты все мог! Все! – она отвернулась, задрав голову кверху, и Максим понял, что она пытается унять слезы. – Ты мог меня в ту пору отбить, увезти! Я бы за тобой куда угодно пошла, и никто бы меня не удержал, даже свекр мой нынешний, будь он хоть сто раз чародей! А ты! Ты променял меня вот на побрякушку эту.
Она схватила Максима за пальцы и тряхнула его рукой с перстнем.
– «Сама говорила!» – она произнесла это скривив рот. – Мало ли, что я-то говорила? Кто в портки одет, я или ты?! Сам бы мог за двоих такое-то решить. Упырей не боишься, а тут чего испугался, молвы да бояриновой обиды? Или впрямь для тебя колечко это важнее меня?
– Это не просто колечко...
– «Не просто»... а я, значит, «просто»? А меня можно вот так с руки снять да другому отдать, поменяв на место в приказе? Хорош ты вышел рыцарь. Так ли рыцари в твоей книге поступали?
– Стало быть, ты все меня любишь?.. – вырвалось у него, и он тут же понял, до чего зря это сказал.
Ксюша вспыхнула, отскочила от него, словно ошпаренная.
– Я тебя ненавижу! – вскрикнула она, так что он невольно заозирался, не явится ли на ее крик кто-то из слуг, а то, чего доброго, и из хозяев.
– Ненавижу! Поди вон и не смей больше являться! – она отступила обратно в комнату и с размаха захопнула дверь. На другом конце коридора раздался взволнованный гомон нескольких женских голосов, хлопнула дверь, нужно было уходить скорее.
Пронесся Максим вихрем вниз по лестнице, уж внизу едва не столкнулся лбами с дворецким, взглянувшим на него подозрительно, схватил в сенях свою шубу и опрометью выскочил на крыльцо, в кружащийся рой снежинок, бушующий снаружи.
Тут только он остановился, провел рукой по засыпавшему резные перила снегу, скатал снежок, с яростью бросил прочь. Так глупо! Незачем, в самом деле, было туда являться! Коли не судьба, так надо забыть, из сердца вырвать, да вот только разве в силах это человеческих? Вот, он и чародей, а все равно ведь не умеет сделать этого.
И дернул же черт его в ту пору поднять глаза к верхним окнам! Едва взглянул он вверх, как увидал фигуру в алом, что наблюдала за ним из окна, на едва глаза их встретились, мгновенно отпрянула и окно ставней с громким стуком прикрыла.
Глава пятая, в коей рыцарь спускается на дно, но не морское
Когда Никита Романович говорил Максиму, что у того есть, кого спросить об этом деле, он был совершенно прав. Прямо из палат на Варварке отправился Максим, приподняв воротник шубы, чтобы прикрывал лицо, прямо на Трубу.
Метель принялась пуще, но Максим этому был только рад: меньше народу на улицах, и не столь внимательны будут стражники.
В Москве он всегда чувствовал себя словно в нечистом лесу, где под каждой корягой может скрываться упырь. Больше двух лет уж минуло с тех пор, как Максим испросил у государя позволения отъехать в дальние земли, а на деле – просто попросил оставить его в живых под честное слово, что он не будет являться в Москву и растравлять государю память о содеянном. И все-то это время Максим свое обещание раз за разом нарушал, служа Никите Романовичу прямо под самым августейшим носом.
Конечно, может статься, что Иван Васильевич давно уже позабыл Максима, коего видал всего дважды. Мало ли у него забот, кроме этой? Едва ли он стал бы специально рассылать приказы по страже выискивать, не явился ли в Москву давно позабытый незначительный опальник.
Однако могло статься такое, что кто-нибудь еще узнал бы Максима, и дошло бы до царя – вот тогда жди беды. К примеру, сотник Чертков. Где-то он сейчас? Ежели не сложил голову и не отослан куда-нибудь подальше, с крымцами в степи воевать, ежели остался он в Москве, то попасться ему на глаза было неосмотрительно.