Противник Максима замешкался, вынимая нож, запутавшийся в шубе, и Максим, извернувшись, вонзил в него свой. Удар пришелся в бок, скользнул по ребрам и большого вреда причинить был не должен. Но тут перед глазами Максима вновь что-то вспыхнуло, палец с перстнем, что соприкасался с рукоятью ножа, пронзила обжигающая боль. В ту же минуту она будто передалась и противнику, он затрясся, как в лихорадке, отчаянно вскрикнул, и Максим заметил, что трое других при этом исчезли, будто в воздухе растаяли. Остался только один – он пуще прежнего затрясся, выронил нож, плюхнулся в снег.
Максим напрыгнул на него, навалился сверху, отбросил ногой его нож, прижал свой к горлу. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что его взяла и надо давить, пока враг не опомнился.
– Кто?! – крикнул он, вдавливая лезвие ножа в горло разбойника почти до крови. – Кто тебя послал?!
Но тот в ответ лишь невнятно прохрипел, а мгновение спустя застыл, лицо его потемнело, затем стало черным, словно у африканских рабов, про которых Максиму некогда Фрязин рассказывал. Еще несколько мгновений, и черты лица разбойника стали оплывать, превратившись в такой же черный кисель, что и убитая в Гремихе змеища.
Глава шестая, в коей рыцарь встречает людоедов
Каменная келья была узка до того, что ежели встать в ней посередь, лицом к двери, да протянуть в стороны руки, то обе они упрутся в стены, да и то не до конца разогнувшись.
Из удобств были тут соломенный тюфяк, поганое ведро, лишенное даже крышки, да вонючая овчина, которой полагалось укрываться, чтобы насмерть не замерзнуть. Стеша лежала под ней и смотрела на крохотное окошко под самым потолком, в которое едва можно было просунуть руку.
Посещал ее за неделю только какой-то здоровяк, ни разу не проронивший ни слова: должно быть, глухонемой. Раз в день он приносил ломоть хлеба, кружку пахнущей ржавчиной воды, да горшок с кашей. Она всегда знала, когда он приходит: вскоре после того, как в крохотном окошке забрезжит свет.
Сейчас же, напротив, свет за окошком начинал угасать, подступали сумерки, готовясь погрузить келью во тьму. Это значит, никто не придет еще долго, очень долго.
Что-то шоркнуло в углу, мелькнула маленькая тень. Стеша приподнялась сторожко, взглянула: из-под задравшейся половицы на нее внимательно смотрела бисерными глазами острая мышиная мордочка. Мышей Стеша не боялась: она на волка ходила, что ей те мыши? Протянула руку, взяла с глиняной тарелки остаток утрешнего хлеба, отщипнула кусок, бросила. Тоже тварь Божья, может, изголодалась совсем.
Мышь сначала испугалась, спряталась под половицу, но затем выглянула снова, просеменила несколько шагов до хлебного куса, схватила его, ринулась назад, стала есть под половицей, не спуская в то же время со Стеши глаза. Та решила кинуть ей еще. Вдруг приручится? Хоть какая-то забава будет здесь, а то, глядишь, сидеть еще долго.
Но едва мышь потянулась, было, ко второму брошенному куску, как в двери загремел засов, и серая тут же юркнула назад под половицу.
Оттого Стеша удивилась немного и приподнялась на своей лежанке. Кто это в неурочное время? Плохо привешенная дверь заскрипела, шваркнула по полу, и в келью вошел невысокий, дородный, словно гусиный зоб, человек в собольей шубе и высокой меховой шапке. Несколько мгновений они со Стешей молча рассматривали друг друга.
– Правду ли говорят, что ты деревенским девкам ворожила? – спросил он без приветствия с напускной суровостью. Стеша ему на это ничего не ответила, лишь продолжила молча его рассматривать. Выглядел пришелец не очень внушительно: маленькие свинячьи глазки бегают, весь взмок под своей шубой, хоть и холод в темнице собачий.
Стеша его узнала, хоть наяву и не видала никогда. И зачем он пришел она, увидав его, тоже поняла.
– Говори, когда спрашивают! – взвизгнул он. – Ворожила али нет?!
– Ну, ворожила. Еще что?
– А то, что знаешь ли ты, что по указу государя нашего за ворожбу лютая смерть полагается?
– Много за что полагается. А иной раз – и вовсе ни за что.
– Как ты сказала?! Да ты знаешь ли, что за этакое бывает?!
– Что ты все спрашиваешь, знаю ли я? Я много чего знаю.
– Ах вот как? – толстяк на миг опешил. Кажется, беседа пошла не так, как он привык, и он задумался, как бы снова вернуть ее в то русло, в которое надобно.