В противоположном углу бледный, словно полотно, боярин истово крестился. Тянулось это долго. И нужды не было столько бить испустившую уж дух Власиху.
Глава первая, в коей рыцари собираются за столом, хоть и не круглым
Миновали первую стражу, а вслед за ней – вторую, уже под самыми воротами, и оказались на широком кремлевском дворе.
Первым шел боярин Никита Романович Захарьин-Юрьев – неуверенной старческой походкой, чуть ссутулившись под тяжестью большой светлой шубы с песцовым воротником. За ним следовали двое молодых людей, примеряя свои шаги к неспешной походке боярина. Один – в расшитой серебром ферязи – смотрел прямо перед собой с достоинством, по сторонам не пялился: кремлевские красоты явно были ему не в диковинку.
Второй был одет попроще, в нарядный алый кафтан и колпак, отороченный бобровым мехом. Пожалуй, он сошел бы за боярского слугу или за бедного родственника, коего большой боярин пригрел при себе и вывел в люди. Глядел он, как и подобает, все больше под ноги, но по сторонам нет-нет, да и посматривал с интересом.
Между собой молодые люди не говорили. Точнее, первый, в ферязи, попытался пару раз у своего товарища что-то спросить, но тот отвечал односложно, неохотно, и на собеседника своего старался не смотреть. Тот в ответ лишь пожал плечами и более заговорить не пытался.
Третья стража стояла у самых дворцовых ворот, и главным в ней, издали видать, был высокий немец в портках в красно-желтую полоску и с черной повязкой через правый глаз. Боярину он поклонился слегка, а на молодых людей взглянул единственным глазом с сомнением: видать, насчет них ему наказа не было. Кивнул им в сторону, где уже толклась, жужжа, словно растревоженный улей, пестрая толпа из нескольких десятков боярских детей, знакомцев и держальников. По его мнению, в этой толпе молодцам было самое место.
– Эти ребятишки в сенях подождут, – сказал боярин спокойно. – Ты, Матвей, их пропусти, под мое честное слово.
Немец ни слова на это не сказал, но посторонился, давая понять, что оспаривать честное слово Никиты Романовича он не намерен. Так, втроем, прошли они в сени, где царила суета: стольники совались туда-сюда, как оглашенные. Кто тащил сноп незажженных свечей, кто большое блюдо с засахаренными фруктами, кто тяжеленный подсвечник. Все были в волнении, многие даже из слуг слышали, что дело будет обсуждаться небывалое.
Толклись в сенях и кое-кто из бояр, кого пока что в зал не пригласили – эти поклонились Никите Романовичу в пояс. Один из забегавшихся стольников подскочил, было, к Никите Романовичу с поклоном, хотел принять у него тяжелый посох черного дерева, да тот не отдал, только кивнул раздраженно. Вслед за тем он сделал молодым людям знак идти за собой следом и провел их сквозь неприметную дверь в крохотный чуланчик с единственной короткой лавкой, заваленной отрезами ткани, давно уж слежавшимися и покрытыми пылью.
Здесь он стукнул своим посохом о пол, отчего на поверхности черного дерева на секунду зажглись синим огнем затейливые знаки, доселе невидимые. В следующий миг в чулане раздался скрип, и одна из его стенок отъехала в сторону, открыв узкий проход на вьющуюся, словно турий рог, лестницу, ведущую вверх.
– Ступайте, – сказал боярин шепотом. – И сидеть там тихо, как мыши. Слушать. Не болтать, не зевать. Потом с вами обсудим, что слышали.
Молодые люди на это кивнули. Тот, что в ферязи, кивнул нехотя и даже с раздражением: дескать, и так все знаю, сто раз же было говорено. Второй поклонился пониже, но тоже словно принудил себя. На своего товарища он все еще избегал смотреть, и явно не желал оставаться с ним наедине, но и ослушаться боярина не смел.
Никита Романович, поглядев на них, покачал головой. Вслед за этим молодые люди исчезли в проеме, а дверь за ними тут же затворилась, оставив их в кромешной тьме.
Но ненадолго. Всего несколько оборотов лестничной спирали, и молодец в ферязи, шедший первым, толкнул тяжелую дверь, и та, предусмотрительно кем-то смазанная, без малейшего скрипа отворилась.
Здесь наверху тоже была тесная коморка, вроде первой, только здесь не было рухляди, а была лишь пыль по углам, отчего шедший первым парень едва не чихнул, но тут же крепко зажал себе нос рукавом ферязи. Чихать было нельзя.
В противоположной от двери стене было два совсем крохотных окошка, из которых пробивался неровный, пляшущий свет. Это горело внизу множество свечей, освещавших просторную залу.