– В общем, знай у тебя есть лишь одна возможность, чтобы спастись. Для этого надлежит тебе нынче слушать меня со вниманием, и хорошо запомнить...
– Я скажу, что надобно.
– Эм... то есть, как? Ты разве знаешь, что надобно говорить?
– Я скажу, как есть. Что то, о чем он вечно всех выспрашивает, случится, как ему уж и раньше говорено, этой весной, в Кириллин день.
Толстяк побледнел, отступил на шаг к дверям кельи и перекрестился. Несколько мгновений он молчал, глядя на Стешу, как на кикимору.
– Ты взаправду, что ли? Или... кто тебе сказал?
– Не все ли равно? – Стеша поежилась под овчиной.
– А и впрямь... не все ли равно... да... тут это... холодно у тебя... я велю тулуп тебе еще принесть... и чтоб горячего тебе давали, что ли... да...
С тем и ушел, а тулуп и впрямь вскоре приволок и бросил на пол все тот же глухой здоровяк. И есть он стал теперь приносить дважды в день.
***
Выехав из Ярославля, Максим заночевал в небольшом селе при дороге. Трактира здесь не было, так он толкнулся на помещичий двор, в большую избу, некогда, должно быть, очень недурную, но с тех до того рассохшуюся и сгнившую, что стояла она лишь каким-то чудом, и в нее даже страшновато было входить.
Жила там вдова – чопорная дородная баба с большой бородавкой на щеке, одетая во все черное, и похожая оттого на игуменью небогатого монастыря. Узнав, что Максим готов за постой платить, она засуетилась, закликала прислугу, велела постлать ему на обустроенном чердаке и испечь пирог с горохом да с грибами, что в этом небогатом доме, видать, считалось лакомством.
Пока дожидались пирога, вдова все рассказывала Максиму о своем семействе и его многочисленных горестях – давно, знать, было ей не с кем, кроме холопов, словом перемолвиться. Вскоре Максим уж знал, что держит она здешнее село да три окрестные деревни ради троих сыновей, которые все трое нынче служат где-то в степях на Засечной черте, если только не сгинули еще, потому что ни от одного вестей больше года не слыхать.
Наконец, кривобокая баба-стряпуха принесла на глиняном блюде дымящийся пирог, и Максим только сейчас почувствовал, до чего оголодал. Пирог подгорел, ну, да ничего.
– Ты никак от царя, молодец? – спросила его вдова, рассевшись на лавке и отламывая корки от пирога.
– Нет, меня боярин по делу послал, – отвечал Максим, прожевав дымящийся кус.
– Ну, пусть боярин, – кивнула та. – Хоть бы ты и боярину сказал про дела-то наши. А то это ж что такое? Средь бела дня, средь бела дня налетают. А я чем дитев кормить буду? У меня ж их трое, трое родименьких. Один Илюшка, один Петюшка, да третий Иванка. Куда я их дену, коли холопов-то совсем не будет? А с них тоже спрашивают, и чтобы кони были, и сбруя и все. А где взять? Ох, одно разорение... Хоть бы ты боярину-то сказал?
– Да что за разорение-то, от кого? Ты скажи толком.
– Да известно каковое разорение. Ты тут в округе кого хочешь спроси, все одно скажут, не одна я. Наезжают люди по деревням, у кого в доме младенца мальчика увидят, говорят: давай его нам, мы тебе рубль дадим. А для холопа виданное ли дело – рубль? А те еще говорят, не отдашь за рубль – так гляди, силой отнимем. А то еще стариков забирают тоже. Ну, да старики – бог с ними совсем, они работать не годятся. А младенцы? Они ведь в мужиков вырастут, работать будут. А те, значит, их забирают, а мне никакого прибытка, один убыток. Разве это честно? По-божески это, аль нет?
– И что ж, они детей сами отдают? – спросил Максим.
– Отдают, милый, а чего им не отдать? У кого лишних ртов в семействе много... а тут еще и неурожай... куда дитев девать? Конечно, отдают. Многие просят девочек прибрать, но девочек те не берут. И старух тоже не берут, а берут только стариков да мальчонок, не знаю уж, почему, для какой надобности, да и знать не желаю.
– И что же, им не жаль детей?
– И-и, милый! Откуда это ты только выискался, такой жалостливый? Нынче такое время, что жалко – только у пчелки. Тут бы об себе как ни есть, промыслить. Однако и я-то себя тоже не под забором нашла, мне и о себе тоже надо подумать, да о сынках моих. Ежели их Господь не прибрал, так они сюда явятся и спросят, как-то я ихними уделами управила, много ли в них холопов прибавилось. А что я скажу? Чем оправдаюсь? Поди, скажут, что я им не радела, чего доброго, еще и прибьют. А какая моя вина? Ты бы сказал, милый, боярину, навел бы его на божескую мысль. Коли надобны там, где-то, эти ребятишки, так пусть их забирают, так уж и быть. Но чтобы нам-то, бедным помещикам, хоть бы по рублю-то за каждого платили, а? А то ведь совсем мы захудаем здесь, по миру пойдем, разве хорошо будет?