В зале этой, расписанной по стенам райскими птицами и диковинными зверями, уже толклись, рассаживаясь по устланным персидскими коврами лавкам бояре, а сноровистые стольники расставляли приборы и свечи, готовясь оставить больших людей обсуждать важное дело. Сегодня в зале собралась вся Дума – дело редкое. Ради пустяков никто такой сбор объявлять не будет.
Отсюда, из коморки под потолком, все было отлично видно, но наблюдателей никто из людей внизу приметить не мог. Оба они опустились на колени – окошки были очень низко – и прильнули каждый к своему окну.
– Слушай, княжич, пока не началось, – заговорил шепетом тот, что в ферязи. – Хватит на меня уже волком смотреть. Это не дело, и батюшка тоже недоволен. Как бы там ни было, а мы с тобой оба в приказе, и одно дело делаем.
– Да и вовсе я ничего... – ответил на это второй, не поворачивая к нему головы и делая вид, что слишком сильно увлечен происходящим внизу.
– Перестань, Максим, – ответил на это его товарищ, раздраженно поморщившись. – Думаешь, я такой дурак, и не знаю, отчего ты на меня взъелся? Но ты пойми: я-то ни в чем перед тобой не виноват. Я тоже батюшкину волю выполняю, как и ты. Будь моя воля, я, может, тоже другую жену бы взял, но сам же видишь...
Однако, увидев, что товарищ его скривился и дернулся, точно его иглой укололи, он осекся и замолчал.
– Да я тебя не виню, – через силу ответил Максим. – И... никого не виню.
– Тогда дай мне руку, – сказал твердо Федор Захарьин – а читатель, конечно, догадался, что был это именно он. – И покончим уже с этим.
Он протянул Максиму свою ладонь с длинными тонкими пальцами, и тот, поколебавшись мгновение, несильно ее пожал.
– Вот и ладно, – произнес Федор с явным облегчением. – Ну, хватит болтать. Начинается, кажется.
И в самом деле: к этому времени все, кому полагалось сидеть в палате, расселись по своим местам, а стольники, стража и прочие простые смертные из нее испарились, словно их ветро сдуло. Тяжелые дубовые двери затворились, оставив сидящих в торжественной тишине, нарушаемой лишь негромким гулом разговоров.
Столов, на самом-то деле, было три, и составлены они были в форме буквы «покой». Здесь было вовсе не как при дворе короля Артура, о котором Максим в детстве читывал в привезенной отцом книжке. Там стол был круглым, чтобы подчеркнуть, что все, кто за него удостоился сесть, друг другу ровня. Здесь же всякий из нескольких десятков человек в дорогих ферезях, очень хорошо знал, на каком месте ему приходится сидеть.
И хотя даже за самое дальнее место за этим столом, где-то возле самого конца ножки «покоя», иные могли бы мать родную заложить, но сидящие посредине вовсе не считали сидящих с краю ровней – скорее, так, мелюзгой.
– Ну, что же, приступим, – проговорил густым басом человек, видевший прямо посреди центрального стола, и неспешно, грузно поднялся на ноги. Максим узнал его – это был Шереметев, знатнейший боярин, которого Максим видал в Александровой Слободе в свой первый туда приезд, о котором нынче он не любил вспоминать.
– Бояре, – продолжал Шереметев, прокашлявшись. – Некоторые из вас уже ведают, ради чего мы собрались. Для остальных расскажу. Вчера великий государь Иоанн Васильевич, – при этих словах боярин перекрестился, – повестил нам о том, что желает удалиться от мира во иноческий чин.
Едва эти слова были произнесены, в палате раздался гул голосов, особенно сильный у крайних столов – видимо, до тех, кто сидел там, новость еще не успела дойти. Но Шереметев решительно подавил этот шепот, стукнув резным посохом об пол. Вновь воцарилась почти что полная тишина.
– Ввиду этого, – продолжил он, – великий государь повелел нас избрать того, кто будет государить по его уходе, и кому бы он мог передать все дела, и печать, и царские знаки. Прошу высказываться – и начнем с меньших. Вот ты, Борис, что думаешь?
На дальнем конце стола поднялся со своего места еще один человек, хорошо знакомый Максиму. Самый молодой в палате, он держался подчеркнуто приниженно, но смотрел и говорил при этом уверенно.
Максим знал, что Шереметев неспроста спросил первым Годунова. Тот хоть и сидел на самом невидном месте, но уже успел зарекомендовать себя в Думе человеком толковым. Среди бояр немало было людей, попавших в эту палату просто за доброе родство и отеческую славу, но при всем том – людей пустых, тяжелодумных. Борис был не таков. Отец его был мелкий костромской дворянин, чуть ли не сам пахавший землю. И Борис проложил себе путь к боярскому чину сам: интригами, лавированием, лестью, подкупом, умением ладить с нужными людьми. Максим не понаслышке знал, как этот лис умеет обращать даже беду себе на пользу.