– А зачем кого-то избирать? – спросил он спокойно. – Ежели государю пришло на ум удалиться от мира, самое разумное было бы передать ему все дела его же законному наследнику, царевичу Федору Иоанновичу.
Тут, конечно, поднялся гул со всех сторон, еще сильнее, чем прежде. Громче всех возмущался сидевший за другим столом напротив Бориса почти такой же молодой детина с красным лицом и растрепанной бородой. Что-то в его натуре было медвежье, и сейчас он более всего походил на медведя, некстати разбуженного зимой.
– Ну, конечно! Кого ж еще! – вопил он, брызгая слюной и суча в воздухе руками. Кажется, он и вошел-то в палату уже нетрезвым, и уже здесь успел дополнительно приложиться к кувшину с вином, стоявшему перед ним на столе. – Знаем мы, отчего ты так говоришь, Борис! Оттого, что твоя сестра за Федором замужем, и ты им вертеть будешь, как хочешь! Нет уж! Не желаем мы этого дурака на трон сажать – он же ложкой в рот не попадает, вы все его видали. Какой из него царь выйдет? Пустое место, а не царь!
– А ты, Михайло, кого бы со своей стороны предложил? – спросил Борис спокойно, с легкой улыбкой.
– Как это, кого? – его противник явно только этого вопроса и ждал. – У великого государя два сына. Коли один дурак, так надо выбрать другого – вот и весь сказ.
После этих слов возмущенный гул вскипел куда громче прежнего, на что Борис, кажется, и рассчитывал.
– Ты в своем уме? – спросил, перекричав всех Шереметев. – Димитрию три года от роду.
– И что с того? – проорал в ответ медведевидный. – Его батюшка, Иоанн Васильевич, тоже в три года на престол сел, и что же? Ты скажешь, он плохой царь вышел? Ну же, скажи! А?! Ну?!
– Дурья твоя голова! – прокричал в ответ Шереметев. – Да Иоанн-то Васильевич был единственный сын! Законный! А это кто? От седьмой жены сын?
– И что, что от седьмой?! Но сын же! Он царевич! Царевич, слышишь ты!
– Наша святая... – заговорил, с трудом поднявшись из-за стола, совсем ветхий старик, старше Никиты Романовича. Его сперва даже никто не слушал, но Шереметев зашикал на спорящих, чтобы дали старцу сказать. Тот трясся
– Наша святая Церковь, – продолжил он с растяжкой. – Только три брака признает. А седьмая жена, это уж не жена, а так...
Он, видимо, хотел сказать какое-то слово, но раздумал.
– Ежели рожденный в таком браке сын – это царевич, – закончил он, – то таких царевичей, я думаю, по Москве бегает человек пятьдесят, зная Ивана-то Васильевича, и скольких он женок знавал.
– Да ты! – заорал его противник, захлебываясь слюной и раскрасневшись еще сильнее. – Да как ты смеешь великую царицу с уличными девками равнять! Да государь тебе за такое знаешь что!..
– Остынь, Михайло, – сказал, поднявшись из-за стола статный боярин с окладистой бородой, сидевший рядом с Шереметевым. Голос его звучал, словно боевая труба, и заслышав его, другие спорщики тоже попритихли.
– Это кто? – спросил Максим замершего рядом Федора Никитича. Этого боярина он в Москве еще ни разу не видал.
– Шуйский Иван, – ответил тот. – Недавно из-под Пскова приехал, как война с королем закончилась.
– Михайло Нагой, – продолжил Шуйский спокойным, рассудительным тоном. – Мы тут все не вчера родились и отлично понимаем, что ты хочешь усадить на престол своего племянника не меньше, чем Борис хочет видеть в царских бармах своего деверя. Но так не годится. Мы здесь должны о земле думать, а не о своих дрязгах. Но в одном ты прав: у царя два сына, и любой другой, пусть самый распрознатный человек, имеет прав на престол меньше, чем они. Это нужно держать в уме.
– Есть и еще человек, у которого прав на престол не меньше, – сказал вдруг молчавший доселе очень дородный и низкорослый человек, сидевший рядом с Годуновым.
– Это кто ж таков? – удивился Шуйский.
– Это человек, которого уж однажды на царство помазали, который сидел на престоле, и все здешние ему присягали, – торжественно проговорил толстяк. – Это Симеон Бекбулатович.
На мгновение в палате повисла гробовая тишина, а затем раздался оглушительный взрыв хохота. Смеялись, кажется, все, и даже сам предлагавший.
– Ну, ты насмешил Богдан, – сказал Шуйский, утирая слезу и все еще прыская со смеху. – Уж лучше Федора Иоанновича – он хоть и не семи пядей во лбу, но, все же, царевич. А этот... это.. недоразумение убогое... Говорят он нынче, в своем монастыре, совсем одурел: пишет грозные письма о том, что зря с Польшей мягко обошлись, и что надо было ее всю пожечь и с землей сравнять, а поляков всех перебить, потому что они, вишь ты, слабаки, нехристи и воевать не умеют. Вояка, выискался! Поглядел бы я на него на крепостной стене во Пскове, когда эти «слабаки» в пролом ломились... Впрочем, это все в сторону. Есть у кого-то еще предложения?