– Дай мне снова молвить, Иван Петрович, – произнес Годунов.
– Ну, говори, – Шуйский взглянул на него с недоверием.
– Бояре, – начал тот с кротостью. – Я нынче предложил в цари Федора Иоанновича не оттого, что думал, будто вы все его тут же поддержите. Я знаю, что нет такого человека, которого вся Дума охотно поддержала. Что говорить – мы давно живем при царе Иоанне Васильевиче. Большинство из нас родилось на свет, когда он был уже царем. Мы просто не представляем себе, что будет, когда мы останемся без него.
– Ты это покороче! – крикнул дурным голосом Михайл Нагой. – Ты к чему это все ведешь?
– А веду я к тому, – спокойно продолжал Годунов, – что за это время Иоанн Васильевич не один раз отрекался от престола. Вот хоть бы Симеона Бекбулатовича на трон сажал, как тут уж вспомнили. Так, может быть, он, как и в те разы не откажет нам, если мы его нижайше попросим остаться еще, а? Вы же сами видите, что будет, коли мы останемся без него. Бояре, мы же тут все только что чуть в бороды друг другу не вцепились. Все же видят, что ни один претендент не подходит. Это мы еще только настоящих царевичей перебрали, а если кто-то из нас решит царем стать? Да остальные ему горло выгрызут. Нельзя так. Перемирие с Литвой еще некрепкое. Крымский хан тоже только слабины и ждет. Татары и черемисы, чуть что, готовы мятеж поднять. Нельзя сейчас быть царем никому, кроме Иоанна Васильевича.
– Как это, никому нельзя? – продолжал напирать Нагой. – Царскому сыну это всегда можно, он по отцу наследник! Коли Иван Васильевич в самом деле схиму примет...
– Остынь, в самом деле, Михайло, – сказал Никита Романович, впервые раскрыв рот за все время заседания. И надо сказать, что стоило ему заговорить, как все крикуны в палате попритихли. – Я с Борисом согласен. И ты бы был согласен, будь ты хоть на волос умнее. Ты-то, поди решил, что это Думе такую большую волю дали, чтоб царей по своему хотению менять. Я бы на твоем месте был поосторожнее.
Нагой в ответ на это, кажется, хотел что-то выкрикнуть, но в последний момент закрыл рот, и только взглянул на Захарьина волком, словно язык прикусил.
– Ты понимаешь, да? – негромко проговорил Федор Захарьин. – Борис же, по сути, их всех спасает. И батюшка ловко его поддержал. Если бы Дума пришла к царю и вот так просто заявила: «Ты, дескать, хотел уйти, ну и уходи себе, а мы тебе преемника выбрали»... в общем, это не царь бы тогда ушел, а вся Дума ушла бы. На тот свет.
– Понимаю, – кивнул Максим. – Борис хитер, что тут скажешь.
– Батюшка говорит, что это будущий царь, – прошептал Федор. – Преувеличивает, конечно. Уж больно Борис не родовит. Если впрямь до такого дойдет, чтоб нового царя выбирать, то скорей я на трон сяду, чем он. Но стать правителем царства за спиной у царя – это с него станется, пожалуй.
Максим на это только кивнул, слегка отвернувшись. Его раздражали разглагольствования Федора, но приходилось терпеть, раз сам согласился мириться.
Дело в Думе, меж тем, пошло к концу. Еще несколько человек, самых отчаянных, возражало против идеи пасть в ноги царю и просить его остаться. Один даже выбежал из палаты, хлопнув дверью.
Однако все уже было решено. Еще полчаса вялых споров, заскрипели отодвигаемые лавки, зашумел гомон головосов. Собрание потянулось к выходу.
Глава вторая, в коей рыцарь тщетно мечтает об отдыхе
Возвращения в Воскресенское Максим всегда ждал с радостным нетерпением. Вся юность его прошла так, что никогда у него не было места, кое он бы мог с полным основанием назвать своим домом.
Сожженное родовое поместье он уж плохо помнил, дядюшкин отшельнический угол домом считать не получалось, монастырскую келью – и подавно. Да и Воскресенское, когда он впервые здесь очутился, и когда хозяином здесь еще был покойный Фрязин, тоже казалось местом чужим и странным.
Однако теперь дело было иное. Став подьячим Чародейного приказа и самому себе хозяином, он вдруг обнаружил, что стал хозяином и в Воскресенском. Это вышло как-то само собой.
И Варлаам, и Мина, и деревенские мужики – все были старше него, но все как-то сразу признали, что теперь ему решать, как дальше жить. Поначалу это было ему дико, и даже страшновато. Ну, как он, которому от роду-то двадцатый год едва минул, будет за взрослых, пожилых даже людей решать, как им жить? Говорить, где на будущий год сеять, да когда везти в Зубцов товары, да еще – вести ватагу в бой с упырями и решать, где лучше этот бой дать. Но со временем он привык, тем более, что на самом-то деле что-то решать было некогда.