Бывал он в Воскресенском нечасто, наезжал раза три в год. То приходилось сидеть в монастыре и под руководством старца Тимофея корпеть над чародейными книгами, то ездить по поручениям Никиты Романовича, то с нежитью управляться – она еще тоже не до конца повывелась.
Однако именно это место он считал ныне своим домом и ждал, когда же из-за поворота лесной тропы покажутся первые избы с курящимся над ними дымком. Ждал Варлаамовой рябиновой настойки, ждал рассказов Мины о его прежней жизни в Новогороде, ждал возможности побродить по лесу с ружьем, отдохнув хоть немного от приказных забот. Вот и теперь сердце его забилось в сладком нетерпении, когда свернул он на знакомой повертке.
Но в Воскресенском что-то было не по-всегдашнему. Он это почувствовал еще даже до того, как оно показалось из-за леса. С тех пор, как стал он служить в Чародейном приказе, то многое стал чувствовать чуть раньше, чем мог хотя бы словами пояснить, что именно ему кажется.
Рыжебородый тощий мужик Ефрем, которого он первым увидел при въезде в село, рубил во дворе дрова, и на Максима взглянул слегка затравленно, и потом только снял шапку. Ребятишек же, обычно возившихся в такую пору в снегу, нынче отчего-то видно не было.
Едва только соскочил Максим с коня возле своего двора, как к нему уж выбежал отец Варлаам, но не с обычной своей чуть лукавой улыбкой, а с лицом встревоженным и печальным.
– Слава Богу, ты здесь, – сказал он, принимая конские поводья. – Я уж кому только ни молился, чтоб ты побыстрее приехал!
Варлаам хоть и был попом, но человеком в вере не особенно истовым, это Максим про него давно знал. Чтоб он, чего-то ожидая, много молился, такого Максим за ним не припоминал, и оттого уставился на Варлаама удивленно.
– Беда у нас, – продолжал тот. – Какие-то люди на на мельницу Василисину прискакали, десяток человек. Стали Стешу требовать, чтоб с собой увезти, по царскому де указу, против ворожей. Ну, ты Стешу знаешь, ее попробуй увези против ее воли-то. Попробовала она бежать; ее догнали, так она одного ножом проткнула насмерть; те стали ее бить, Василиса вступилась; ее, конечно, тоже побили то полусмерти.
Хорошо еще я в тот же день собрался к ней заехать трав для настойки прикупить. Застал ее на крыльце лежащую, всю в крови. Третий день она у нас в Воскресенском в лежку лежит. Я ее тогда на возу сюда свез, а то сама б ни за что не дошла.
– Очень ей досталось? – спросил Максим.
– Да страшного-то ничего, даже кости целы все, – вздохнул Варлаам. – Так-то полежит – все и обойдется. Да уж больно она по Стеше убивается. И то сказать, я уж и сам всплакнул. Пропадет ведь девчонка ни за что, а какая она сердечная...
– Что это были за люди? – спросил Максим. Он понял уж, что отдыха нынче не будет, и приготовился действовать. Правда, пока еще не знал, как именно.
– Странные какие-то, – Варлаам покачал головой. – Василиса говорит, никогда таких не видывала. В нагрудниках железных, точно рейтары литовские, и у каждого на рукав какая-то тряпица желтая нашита, а на ней птица взлетающая вышита. Это откуда ж такие взялись на нашу голову? Ты про таких не слыхал?
Максим почувствовал, как в сердце словно кольнуло иглой. Он про таких слыхал, к сожалению.
Не далее как пару месяцев назад отец Тимофей, который был вхож в Кремль, как клирик Чудова монастыря, рассказывал ему, что царь завел какие-то новшества. Отстранил почти всех рынд и стольников, что обслуживали его лично, а вместо них набрал новых, невесть по чьему совету. И всем выдал по вот этакой нашивке, с взлетающей птицей.
Тимофей полагал, что птица эта – не иначе феникс, возрождающийся из пепла. Но что сие значит, он не ведал. Впрочем, Тимофей был вообще человеком от мира отрешенным, которого окружающая жизнь не особенно беспокоила. Он об этих молодцах с птичьим знаком только оттого и узнал, что они либерею царскую стали охранять, и Тимофея туда однажды не пустили, вытолкав весьма грубо. Он это, впрочем, снес и особенно не роптал.
Максим же тогда тоже не особенно встревожился. Он слышал, что царь вечно заводит при дворе какие-то новшества. Однако если эти птичники стали разъезжать вдали от Москвы и хватать людей, дело плохо. Не завел ли государь новую опричнину? А главное, куда они увезли Стешу? Не сделали ли ей худа, и жива ли она вообще?
– Поедем, отче, – вздохнул Максим. – Видно, не судьба мне отдохнуть.
– Куда поедем-то? – переспросил Варлаам.
– Как, куда? На мельницу, вестимо.
– Да чего там, на мельнице-то? – Варлаам только плечами пожал. – Их там давно и след простыл.