– Может быть, и не простыл, – ответил Максим задумчиво и принялся вертеть вокруг пальца перстень.
***
Домик при мельнице, где жили Василиса с дочерью, стоял с раскрытой дверью, выстывший и оброшенный. Максим соскочил с коня и прошелся вокруг дома, хрустя свежим снегом, и досадуя на этот снег. За последние несколько дней все вокруг замело, и даже внутрь избы надуло целый сугроб. Никаких обыкновенных следов здесь было, конечно, не сыскать. Но Максим их найти и не надеялся – он больше уповал на следы необыкновенные.
Повернув на пальце перстень, он положил большой палец на изображение птицы Сирин и прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. То, что он планировал сделать, Никита Романович не одобрил бы. Он вообще не одобрял, когда Максим пытался обратиться к поселившейся в нем силе.
Еще в первые месяцы по зачислении его в Чародейный приказ Максим с разочарованием обнаружил, что приказ этот правильнее было бы назвать Нечародейным. Или даже скорее – Чаронедейным.
– Эта сила жила в людях всегда, – говорил Никита Романович во время их первого обстоятельного разговора, когда Максим тайком явился в Москву вскоре после похорон Фрязина. – И всегда эта сила приносила людям одно только зло.
Он сидел – седовласый, согбенный, похожий на отшельника – в кресле у очага в своих палатах на Варварке, смотрел на стоявшего перед ним склонив голову Максима, а тот между тем украдкой осматривал внутренности бояриновой светлицы. Как и некогда в покоях царевича Иоанна, поразило его обилие ветхих книг на резных полицах, вот только здесь, в отличие от комнаты царевича, не было ни рыцарских лат, ни карт, ни прочих диковин. Все было чинно и строго, словно в монастыре. Очень богатом монастыре, впрочем.
– Я хотел бы, чтобы и ты это понял, – продолжал Никита Романович. – Ты человек молодой, тебе хочется играть своей силой, словно игрушкой. Но не смей этого. Дьявол искушал Спасителя нашего в пустыне, предлагая ему то питья, то удобства, то власти над всеми народами, но тот все дары его отверг. Так и нам надлежит поступать. Всякий раз, когда некто шепчет тебе, что было бы лучше применить здесь чародейство – всегда знай, кто именно это шепчет!
– Так для чего мне вообще эта сила дадена? – подивился тогда Максим.
– Чтобы смирить ее внутри себя, – отвечал на это боярин. – Победить ее тем, что никогда не выпускать ее на волю. Я многих видал, кто в этой борьбе проиграл, и всегда выходило одно и то же: сплошные беды.
Вот, взять, к примеру, Елисея Бомелия. Очень разумный был человек, я с ним в ту пору беседовал. Очень большой знаток он был в алхимии, в медицине, но одна у него была страсть – научиться выходить за пределы видимого нам мира, узреть хоть одним глазом, что там, по ту сторону, и есть ли там что-нибудь.
– И что же? – спросил Максим, которого словно ветром холодным обдало. – Узрел он?
– Ну, потом-то точно узрел, когда его государь на сковороде изжарить повелел, – покачал головой Никита Романович. – А до этого... А до этого он откуда-то приволок эту гадость, которую вы с Федором Фрязиным, да и немало хороших людей кроме вас, по сю пору пытаетесь изгнать из нашего мира назад. Да... я уверен, что Бомелий свою мечту исполнил еще при жизни. И видишь, сколько горя из этого вышло всем, в том числе, и ему? И так всегда, всегда...
Он прокашлялся и протянул руку к кубку с вином, стоявшему на столике рядом, сделял большой глоток, дернув выпуклым старческим кадыком.
– Но для чего мне тогда быть в Чародейном приказе? – спросил Максим, не скрывая своего разочарования. – Коли все, что от меня нужно, это смиряться, так лучше бы мне вернуться назад в монастырь.
Боярин на это только горько усмехнулся.
– Да ведь ты разве усидишь в монастыре? – спросил он. – И потом... жизнь ведь очень сложна и много в ней бывает всякого... неожиданного. Не ровен час случится нечто такое, что твоя сил вдруг да и понадобится. И лучше уж будет выпустить ее на волю, чтобы предотвратить много худшее зло. На сей случай ты должен учиться. И уж конечно будет лучше, чтоб учился ты не у какой-нибудь деревенской бабки, что скотину заговаривает и девкам женихов привораживает.
Максим чуть заметно поморщился, решив, что боярин этак честит Василису, но ничего не сказал.
– И поэтому пойдем, – сказал Никита Романович, с тяжким вздохом поднимаясь из кресла. – Познакомлю я тебя с тем, к кому ты ныне поступишь в учение. Прежде-то тебя учили бердышом махать да из пищали палить, а ныне пора научиться и другому кое-чему.