Отец Тимофей – сухонький, молчаливый и какой-то будто вечно испуганный – в самом деле стал учить Максима со следующего же дня многим премудростям, вычитанным им в старых и темных книгах царской либереи, однако тоже всегда оговаривался: все эти знания Максиму вовсе не для того, чтобы он сам дерзал их применять. Они для того, чтобы лучше знать того врага, с которым, быть может, придется столкнуться.
У Максима же, на которого обрушилось множество новых, неслыханных знаний, конечно же, руки чесались применить что-нибудь, сотворить нечто этакое, чародейное. Однажды он сотворил из пустоты светящийся шарик, который висел на острие бердыша, словно был на него насажен, и которым здорово было бы освещать себе путь в темноте. Он показал его отцу Тимофею, но тот в ужасе замахал руками и потребовал, чтобы тот немедленно этот шарик развеял. А когда Максим подчинился, то наложил на него епитимью – заставил переписать набело целую главу из книги о вреде чернокнижия и бесовском коварстве.
Максим словно сызнова почувствовал себя иноком, и было ему очень обидно. Он-то почитал себя взрослым мужем, многое уж испытавшим, подьячим приказа, в конце концов, пусть и несуществующего, а с ним – как с мальчишкой несмышленым.
Вот и сейчас взялся он за чародейство самое простое, но даже и такое ему было творить запрещено. Называлось то, что он сделал, «отверзнуть очи злу».
Здесь все просто – зло творят только люди. Звери зла не знают. Волк овцу дерет не для того, чтоб ее помучить, а чтоб себе добыть пропитание. Это не зло (хотя и не добро тоже). Волк не знает, что овце страшно и больно – он зверь без души, что с него взять. А человек – знает. Даже самый гнилой человек – всегда знает.
Так вот, если закрыть свои глаза, а затем открыть их, но уже по-особенному, внутренне, то всегда можно увидеть следы того зла, которое люди творили. И следы самих этих людей, которые они здесь оставили.
Максим надавил надавил пальцем на перстень и почувствовал, как изображение сказочной птицы словно бы погружается внутрь. Это была иллюзия, на самом-то деле перстень был литой, без всяких хитрых пружин или полостей. Но это ощущение значило, что Максиму удалось настроить себя правильно. Теперь можно было попытаться отверзнуть очи. Не те, что веками прикрыты, а внутренние.
Открыв их, Максим увидел вокруг себя все то же, что и обычным зрением можно было охватить. Лесная опушка. Кривая дорожка, укатанная колесами тяжелых возов, на которых привозят по осени на мельницу муку. Черный покосившийся силуэт самой мельницы с тяжелым колесом. А вокруг него...
Максиму захотелось отпрянуть и перекреститься. На мельницу словно кто-то опрокинул воз с дегтем. Люди, что ходили вокруг нее – должно быть, что-то выискивали – оставляли за собой тягучие жирные следы чего-то черного, липкого, словно мед, собранный мертвыми пчелами.
Это не было похоже на следы обычных разбойников, которые Максим однажды тоже видел, когда добивал последний очаг поветрия в Заволжье и наткнулся на разоренную лихими людьми деревню. Нет, там орудовали почти что волки, что без особенной злобы добывали себе корм кровавым ремеслом. Следы их злобы были тонкими и дрожащими, словно паутина. Совсем непохожими на этот ужас.
Господи-боже, что они носят в себе? Должно быть, так выглядели следы от Фрязина и его товарищей, когда они ездили по Руси и сеяли поветрие. Неужто опять? Нет, непохоже. Зачем им тогда Стеша? Тут что-то другое.
Следы чужаков тянулись с той стороны, где был некогда Введеньев монастырь, и где дальше, за ним, вдалеке вился среди леса проезжий тракт. Люди прискакали оттуда, и туда же отправились, миновав Гремиху. Вероятно, повезли Стешу в город, вот только куда именно? В Зубцов? В Кашин? В Тверь? Или прямо в Москву?
Только бы в Зубцов. Конечно, там давно уже не служит воеводой по гроб жизни обязанный Максиму Андрей Шестов, но его преемник был так же посажен Никитой Романовичем, и его ученику в просьбе не отказал бы. В Твери Максим тоже нашел бы, к кому зайти и за какие ниточки подергать, но если увезли в Москву...
– Эгей! – услышал он возглас отца Варлаама, доносившийся будто бы откуда-то издалека, с другого берега речки. – Ты уснул, что ли?
Максим вздрогнул, встряхнулся, открыл глаза – на сей раз настоящие – и черные следы мгновенно исчезли. Остались только его собственные следы на белоснежном снегу, да еще строчка заячьих следов возле речки.
– Ты меня так не пугай! – сказал снова Варлаам, слегка дернув Максима за рукав. – Что это с тобой сделалось?
– Я... нет, ничего... – проговорил Максим, потирая лоб. После того, как этак посмотришь, всегда болели и слезились глаза, точно в них песком сыпанули. И голова гудела, как пустой котел, по которому стукнули палкой.