– Мудреное с тобой что-то, – произнес Варлаам задумчиво. – Совсем тебя заездят там, в приказе твоем.
– Да нет, все хорошо... – ответил Максим отстраненно. Он все еще не мог до конца прийти в себя. – То есть, нехорошо. Но не со мной. Со Стешей нехорошо.
– Да уж чего хорошего, – вздохнул Варлаам. – Только чтоб эту новость узнать, незачем было сюда тащиться, за десять-то верст. И так явственно, что нехорошо.
Максим не стал ему на это возражать. О своих занятиях чародейством он никому не рассказывал: неизвестно еще было, как отнесся бы к этакому Варлаам.
Однако теперь Максим знал: люди, что забрали с собой Стешу, уехали в сторону Гремихи, деревеньки, принадлежавшей некогда Введеньеву монастырю. Нынче, после того, как монастырь, разоренный упырным поветрием, сгорел дотла, деревенька эта была сама по себе. Царские письменники до нее пока не добрались и ни к какому поместью не приписали, так что тамошним людям жилось хоть и вольготно, но страшновато. Тут ведь палка о двух концах: с одной стороны оброк платить не надо, а с другой – без хозяина всякий обидеть может и ни на кого управы не найдешь, если что.
– Поехали, отче, в Гремиху, – сказал Максим и двинулся в лошадям.
– И то сказать, – согласился Варлаам и, покряхтывая, засеменил за ним следом. – Время к ночи. До Воскресенского уж засветло не доскачем, а в Гремихе, глядишь, будет где заночевать.
Глава третья, в коей смерть обретает форму
Когда они добрались до Гремихи, начинало уже смеркаться. Варлаам дорогой пару раз принимался заговаривать о том, что хорошо бы найти там себе горшочек горячей кашицы, да с грибками. Он бы кинул туда трав из мешочка, что вечно с собой возит, запил бы это дело рябиновой, а там глядишь – и на боковую. Даже если в сарае спать, со скотиной – не страшно. После хорошего ужина и то благодать. Спаситель, вон, тоже свою первую ночь на грешной земле в хлеву ночевал – и ничего.
Максим слушал его вполуха и отвечал односложно. Чем ближе они подъезжали к Гремихе, тем отчетливее ему казалось, что покоя им сегодня не видать и в ней. А когда уж совсем осталось до нее – только за повертку завернуть, понял он, что не так. Дыма не было видно. Зима на дворе, а печи в Гремихе не топят. Как так? А еще холодный зимний воздух переполнен был карканьем множества ворон, тоже не сулившим ничего хорошего.
И в самом деле, едва они уже в подступающих сумерках выехали из леса, как увидели черную крикливую стаю ворон, пирующих возле колодца на чем-то, что сперва показалось огромной кучей сора, невесть зачем к колодцу свезенного. На свежем снегу виднелись также ведущие к куче и волчьи следы, хотя сейчас серых хищников видно не было. Подъехав ближе и, спугнув воронью стаю, Максим с Варлаамом увидели то, отчего поп принялся истово креститься, шепча про себя молитву.
Все население Гремихи, от мала до велика, лежало возле колодца, сваленное в груду. Мужики, бабы, ребятишки... Часть тел уже трудно было узнать, лесные звери не преминули явиться на пир, но было еще заметно, что у каждого из жителей деревни чернела рана, перечеркнувшая горло. Их всех согнали сюда и зарезали, как скот на бойне.
За свою недолгую, но бурную жизнь, Максим нагляделся на всякое. И мертвецов он тоже видал, да не то что вот таких, лежащих и глядящих расклеванными пустыми глазницами в небо, а ходячих и скалящих зубы. Даже его от этой картины обдало странным, мерзким холодом.
Что здесь случилось? Это не был набег разбойников или новой опричной вольницы. Лихие люди не стали бы убивать тех, кто не сопротивляется. Пограбить, снасильничать, сжечь – это у них запросто. Но вот так перерезать людей, словно овец... Зачем? Даже дома стояли нетронутыми, а в соседнем хлеву блеяла перепуганная голодная скотина.
Максим невольно стал разглядывать лица и одежду людей, даже приподнял пару тел, чтобы взглянуть на те, что под ними. Он боялся, что среди них окажется Стеша, но с некоторым облегчением обнаружил, что ее здесь, все-таки, нет.
– Что ж это они? – бормотал у него за плечом отец Варлаам. – Для чего? Неужто сызнова хотят упырей наплодить?
Максим только покачал головой. Нет, упырями тут не пахло. В том числе, и в прямом смысле не пахло – не было упырьего чесночного духа. Но главное, что эта хладнокровная лютая казнь беззащитных была и непохожа на то, что бывало прежде, что он сам видал, и о чем Фрязин рассказывал. Что-то здесь было иное. Но вряд ли менее страшное.
Он снова прикрыл глаза и надавил на перстень. Второй раз подряд за короткое время заклинание далось труднее, голова закружилась, во рту появился солоноватый привкус, но Максим сжал зубы и попробовал снова. И когда его очи открылись, ему стоило больших усилий не зажмурить их тут же в ужасе.