Закрутила попой туда — сюда, ноги длинные, обтянутые джинсами. По кофточке навыпуск заплясали кольца иссиня — черных волос. Куда той Аксинье из кино. Пластичные движения могут быть только природными, только на Дону. Лолитку трахал один из наших. Любовь оказалась продолжительной — с полгода. Потом подрались. Валютчик пощечину, она в морду чашку горячего чая.
Ко мне подвалил денежный мешок. Щеки сползли на плечи, груди тестом по животу, тот отвис едва не до колен. Барсетка под мышкой показалась женским кошельком.
— Берешь? — сквозь сопение прогудела туша.
— Смотря что, — разглядывая по частям фигуру, промямлил я. — У вас валюта?
— Она самая, — раскрывая барсетку, толстяк засопел подкатившим на Финляндский вокзал паровозом с Лениным. — Небольшая загвоздочка. Ржавыми кляксами пошла. Домашние подумали, кровь проступила. Может, не поздно оттереть?
Вытащив едва не половину упаковки двадцатидолларовых купюр нового образца, он вложил их в подставленные руки. Я только почувствовал прикосновение бумаги, сообразил, в чем дело. Банкноты подмокли. Пачка слиплась. С одного торца попытались срезать нитку, вместо нее содрали угол отсыревшей купюры. Вторая нитка ржавой проволокой опоясывала противоположную сторону прямоугольника. Казалось, баксы начнут рваться от прикосновения. Я долго прощупывал упаковку, примериваясь, стоит ли связываться. Может, ржавчина настоящая кровь. Как месть предыдущего владельца.
— Откуда они? — чтобы не затягивать паузу, спросил я у толстяка. — Ну очень невзрачные.
— С Кавказа. За товар заплатили, — признался тот. — Абхазскую границу пересекали, спрятали под днищем кузова, чтобы погранцы не оприходовали. Дома я засунул под холодильник. Не знаю, размораживала мать, или нет. Но баксы начали рыжеть. Подумали, что фальшивые. Но я на месте каждую купюру прощупывал.
— Что возили в Абхазию?
— Картошку.
— Брат в Чечню переправлял.
— Вернулся?
— Живой.
— А деньги?
— Не спрашивал.
— Мы ездили по договоренности с Гудаутским правительством. Доставляли для живущих со времен царя русских поселенцев. От Адлера, сопровождали охранники. На серпантине едва не вперлись в засаду, — толстяк вытер грудь подобием полотенца. — А в Чечню для кого? Боевиков кормить? Если там русские, то нас они ненавидят.
— Слышал, — поморщился я. — Надо было дергать из логова, как только чеченцы завыли на Луну. Они тормознулись, мол, квартиры, добро. Теперь самих нет.
— К нам женщину с дочкой подселили. Беженки, — сделал отмашку клиент. — Земляки только по фамилиям. Чеченцы русских из квартир выкинули, уничтожили, им за это русские бабки. В России многоэтажки повзрывали, людей с детьми погубили. Деньги опять в Чечню, потому что западные наблюдатели с Ковалевым пальцем грозят, мол, обижаете малые народы. Дурдом, в полном смысле слова.
— Давай займемся делом.
— Согласен. Что скажешь насчет пресса?
— Не знаю. Начни раздергивать, поползут сопревшей бумагой, — переступил я с ноги на ногу.
— Восемьсот долларов. Хотели просушить, побоялись. Возьмутся коробиться. Они каким-то веществом пропитаны.
— Для защиты от внешней среды. Что ржавчина выступила, чепуха. В волокно внедрили металлические волоски. Они поржавели. Есть состав, коросту смывает.
— Знаю, замес годен для одной купюры, — перебил толстяк. — Намазал, подержал, замыл водой. А здесь нужно растащить.
— Тогда не придумаю, что предпринять, — посмотрев на пачку с надорванным углом на верхней купюре, на врезавшиеся по краям нитки, пожал я плечами. — Пройди на рынок, может, кто из опытных валютчиков подкинет способ.
— Подсказывали, — запыхтел клиент. — За восемьсот баксов триста нормальными.
— Вот видишь? — поднял я голову, не сразу охватывая взглядом лицо великана. — Хоть что-то вернешь. Иначе в мусорное ведро.
— Пусть бы пополам, — после раздумья ухнул клиент. — Такая дорога… Да мать, мол, убили по дороге, кровь и дала знать. «Москвич» пора менять, а она, мол, удачи не будет.
Отвернувшись к жбану, я принялся за изучение квадрата из долларов. Нащупал подобие щели на боковине, размером с лезвие бритвы. Ниже вторую. С другого бока ноготь протискивался тоже. Если влить воды и дать просочиться, то купюры, может быть, растащатся. С тонкими пластами справиться будет легче. Надо пачку освободить от ниток и бросить в кастрюлю с водой. Пусть откисает.
Толстяк не мешал, выпуская пар через губы трубочкой. Запах пота перебивал базарные, даже рыбный. Может быть, поэтому он вспоминал лишь родную мать в то время, когда другие мужчины ссылались на жену. Я повертел квадратик в руках: