Стремись к цели. Если цель достойна внимания, она найдет свое место в жизни. Только обязательно стремись.
Через неделю прошел слух, Татарин в реанимации умер не придя в сознание. За срок в половину месяца совершили еще два нападения. Били молотками по головам в превратившихся в арену боевых действий подъездах. Менялы влетали в них с любым оружием, просили родных выходить навстречу, устраивали засады из друзей. Не помогало. Зевок готов был закончиться последним вздохом. Действовали целенаправленно. Из своих. Недоверие оказывалось всем. Рослого сына встречал с десяток настороженных взглядов, хотя своих проблем у него было по уши. Дружба с десантниками вызывала раздражение. Получалось, косились на тех, кому валютчики сто лет не были нужны. Я убеждался, что ребята испуганы навечно, поражены вирусом шизофрении. Да к тому же, и колесико удачи мелкое, и цели у единиц.
Конец ноября выдался холодным. Я продрог на осточертевшей низовке с Дона. Вся наличка ушла одному сдатчику валюты. Пятьсот баксов лежали свернутыми пополам в кармане рубашки. Клиентов не находилось. Осталась мелочевка на пару турецких перстеньков, грамма на три кольцо. Золото приносили все реже. Наверное, люди стали жить лучше, или все вынесли… Жмени золота, ордена, медали, иконы, старинные изделия, картины ушли в прошлое. За бриллианты, которых на заре приватизации были россыпи, валютчики начали забывать вообще. Если появлялся вариант, клиента прятали подальше. Перекупщиков из своих хватало. Работа велась по баксам, дойчмаркам, гривнам, изредка по серебру, по монетам. Опытные асы намекали на временное затишье. Сезонные перепады, действительно, новинкой не являлись.
Я переминался возле входа в магазин. Книги тягать перестал, к тому же, у ларька меньше света. Чтобы не ежиться на ветру, можно было зайти в торговый зал. С заведующей наметился контакт. Заметил, в мою сторону завернули двое мужчин с будто привязанным парнишкой лет четырнадцати. Тормознулись напротив, чтобы мог разглядеть на руке пацана и оперативника защелкнутый браслет. Картина была не нова. Я оставался спокоен. Оказалось, напрасно.
— Этот? — пробасил оперативник.
Пацан кивнул вязаной шапочкой. Второй из ментов направился ко мне. Показал удостоверение сотрудника уголовного розыска:
— Заканчивай работу, пойдешь с нами.
— Не понял! — нахмурился я.
— Там поймешь, — пообещал оперативник.
— Где там?
— В милиции. Силу применять?
— Только в рыночное отделение. Я вас не знаю.
— Шагай, писатель… — предложил широкоплечий с недоразвитыми ногами оперативник. — На покровителей надеешься?
— Нас предупредили, чтобы далеко от мест работы не отрывались, — заартачился я. — Откуда я знаю, кто вы? Удостоверения продаются на каждом углу. С печатями президента Ельцина. Полегче на поворотах. Вон пеший патруль, с ним и разберемся.
— Да ты заматерел! — сжал зубы службист. Данная народом власть взыграла в его организме. — Приедем в райотдел, накладут потяжелее.
— У глобалистов, в смысле, от глобального ума, запросто. Отвечать не перед кем, — меня затрясло. — Перед народом? Сралось бы сто лет, хамло.
Подошел пеший патруль. Поздоровавшись с обложившими, обернулся в мою сторону. Сотрудники уголовки прикурили, направились к видному за путями патрульному бобику. Один из пеших кивнул головой:
— Иди, писатель. Зовут.
Не чувствуя за собой криминального, я подался следом. Машина проскочила Буденновский до Текучева, завернув, помчалась к райотделу милиции за Октябрьским торгом. Огней становилось меньше, зачернели частные домики. Подрулили к зданию из белого кирпича. В кабинете на втором этаже с мыкавшимися за одной печатной машинкой ментами в гражданском, царила неразбериха. Кто искал бумагу, скрепки, не вернул авторучку. Наконец, порядок был наведен. Пацана выгнали в коридор, меня пригласили на стул. Заставив из карманов выложить содержимое на стол, вывернули и сумку. Распихали по углам баксы, мелочевку, металл. Увалень с кривыми ногами взялся рисовать протокол о задержании. Я следил за ним, хотя букв не различал. Второй мотался по кабинетам. Наконец, первый вздернул мордастое лицо, уперся ментовским взором.
— Начнем раскалываться, или пойдешь в отказ? — поинтересовался он. — Времени у тебя достаточно.
— Что говорить? — переспросил я.
— Понятно, — сделал заключение мент. — На три месяца в КПЗ на Богатяновку. Потом будем смотреть.