— Я не хочу оставлять тебя со свертком, — выдавила сквозь зубы любовница.
— Почему?
— Тебя ищут. Могут приехать сюда.
— Они не знают, где живешь.
— Милиции доложит твой сосед. Сам давал телефон. У тебя серебро, золото… Меня копейкой попрекал.
— Сверток все, что есть. Я пришел, чтобы сохранить последнее. Ворованного в пакете нет.
— Не подозревала, что ворочаешь большими суммами, — нагнула голову Людмила. — У меня из драгоценностей пара колечек, которые подарил отец на совершеннолетие. Ты соизволил дать две серебряных цепочки, да погнутый турецкий перстенек. Если не хочешь делиться, я не желаю принимать участие в твоих проблемах.
— Все сказала?
— В общем, да, — пожала плечами любовница.
Я оделся, забрал сверток, вышел в прихожую. Шагая по настилу, услышал щелчок закрываемой двери. Не обижал, не обзывал, не трогал. Покупал цветы, о которых женщины перестали мечтать. И увидел результат забот. Хорошо, не раскололся сразу, додумался трахнуть. Умотал бы голодным, получив очередной пинок под зад. Пройдет немного времени, она обратится снова, как позвала после поездки на море.
Если пару часов назад еще торопились фигуры пешеходов, то сейчас я казался блохой под увеличительным стеклом. Мог подвернуть любой из желтых с синей полосой «уазиков». Транспорт не ходил. Сочились светом редкие окна в домах. Притихшей столицу южного региона я видел впервые за не один десяток лет. Во времена пика социализма и тотальной охоты на пьяных, со двора во двор шмыгали тени алкашей. Сейчас город казался вымершим. Я не знал, в какую сторону податься. Дутое богатство оттягивало руку. Завернуть к куму, живущему остановкой дальше, он примет. Но как посмотрят домашние. Супруга — секретарь у районного главы. Поехать к другу Сэму — тот перешел в примаки, не оставив адреса. К детям — сыну с дочерью — лучше не соваться. Им важно одно — деньги. О Людмиле с Данилкой думать не стоит, боятся любого шороха. Ждут доброго дядю с подачками. Здесь самому край встать на ноги. Прикинуть на круг, всем нужны деньги. Я не в счет. Ни у кого. О, времена, о, нравы? Они проявились в полный рост.
Я смог пройти бесконечный черный подземный переход с Большой Садовой на Ворошиловский, выдвинулся к вымершей остановке транспорта в надежде на маршрутку в сторону Северного. В этот момент подрулил патрульный бобик. Наружу подался милиционер в бушлате, в фуражке:
— Куда направляешься, старый?
— К себе.
— Вот как… Откуда?
— От своей.
— В руках что?
— Сверток.
— Понятно, не мешок. Что в свертке?
— Инструмент… Ложки, вилки.
— Инструмент или ложки? Сейчас проверим.
— Ложки тоже едальный инструмент.
В кабине помолчали. Короткая машина с высоким поджатым задом скакнула по проспекту. Я двинулся навстречу жигуленку с разбросанными колесами, просевшим кузовом. Скорость у похожего на расползшуюся на льду телку жигуля была приличной, на поворотах обледеневшего шоссе с мешаниной из снега не занесло ни разу. До» Горизонта» домчались минут за восемь. Подсвечивая раскосыми же фарами, жигуль скрылся во тьме.
Несколько дней на рынок я не выходил. Сверток спрятал у соседки. Та поначалу уставилась, но сыграла байка, что хочу отлучиться, а замки на дверях ненадежные. Сама свидетель, как вышибали алкаши с ворами. Не спросив, что там, соседка унесла сверток в глубь комнат. По прошествии недели позвонил влиятельному лицу при крупных звездочках.
— Пальцем не тронут, — оборвал он сетования. — Занимай место, продолжай трудиться. Перестань болтать о круговой поруке. Она везде, но у нас почище.
— Я до сих пор без документов.
— Собери справки. Сдашь — позвонишь. И к нам с заявлением, если не догадался на другой день.
— Муторно втягиваться в болото.
— Все зависит от тебя. Cоветую не прощать. На безотказной бабе кто не катался.
— Я поразмышляю.
— И не бойся угроз, за бомжей находим. Жду звонка.
Я выдрался на белый свет. За солидный промежуток в квартиру никто не постучался, телефон молчал. Ребята встретили как обычно. Думали, я поехал встречать Новый год среди родных, служивших в ракетном городке под Москвой.
— Правильно сделал, что свалил, — вертя головой едва не вкруговую, объяснял Папен. — Баснописец пасся здесь все время. Начальник уголовки и Юрков из областного управления упирались за тебя. Пятьсот баксов, это больше, чем беспредел. Потому борзой мечтал закрыть. Пиши заяву, иначе пойдет шерстить всех подряд. Валютчики только спасибо скажут.
— Писать не буду, — пожал я плечами. — Бесполезное дело, свидетелей нет. А пастуху с хозяином покажусь.