Ту же напряженную работу выполнил Александр, создавая комедию «Старший сын». Первыми подступами к этой пьесе были сцены «Женихи» и «Нравоучение с гитарой», напечатанные в газете «Советская молодежь» 30 мая и 14 ноября 1965 года. Ныне напечатаны полный текст законченной тогда пьесы «Нравоучение с гитарой», другая версия ее — комедия «Предместье», канонический вариант «Старшего сына» и — отдельно — поправки, внесенные автором в первое действие второй картины пьесы.
Над текстами этих комедий и работал Вампилов во время учебы на Высших литературных курсах. Кроме того, именно в московские месяцы 1967 года он писал пьесу «Утиная охота». Замысел предшествовавшего ей произведения «Кладбище слонов» не удовлетворил Александра, и он отставил рукопись. Кроме фамилий и имен четырех героев, использованных потом в «Утиной охоте», в обеих пьесах нет ничего общего.
Словом, передышки себе Вампилов не давал. Николай Сидоров свидетельствует:
«Гораздо чаще в его комнате раздавался дробный перестук пишущей машинки. Работал он много, упорно и самозабвенно. Бывало, засидимся в шумной компании допоздна. И Вампилов вместе со всеми. Разбредемся далеко за полночь. Утром на этаже полнейшая тишина. Все спят непробудным сном, а из-за Сашиной двери слышится дробный перестук машинки. Шесть-семь часов, а он уже в трудах праведных».
Необычайно напряженная работа над «Утиной охотой» объяснялась не только желанием Вампилова избежать нападок критиков — он говорил Сергею Иоффе, что пьеса «все равно дальше Иркутска никуда не пойдет». По мнению Е. Гушанской, драматург всячески стремился расширить социальную проблематику пьесы: «Положив в основу действительную историю, произошедшую в его бытность в университете, Вампилов с удивлением обнаружил, что острая и занимательная сама по себе, эта история драматургически бедна. Расстроившаяся на глазах университетского начальства свадьба с шумными административными неприятностями для всех ее участников никакой собственной нравственной проблематикой не обладала. Она лишь давала возможность решать на ее основе самые разнообразные нравственные проблемы и вопросы. А вот выбрать из них те, которые бы соответствовали человеческим исканиям, пристрастиям и интересам автора, оказалось не так-то просто».
В отличие от семинарских занятий студентов института творческие обсуждения на Высших литературных курсах, где собрались писатели уже состоявшиеся, «обстрелянные», были спокойными, а то и вялыми. Познавшие успех редко восторгаются чужим талантом. К тому же иной талант настолько необычен, что сразу и не находит понимания и признания. Алексей Симуков, в семинаре которого, по его утверждению в мемуарах, Саша занимался на ВЛК, счел необходимым объяснить прохладное отношение сокурсников к пьесам Вампилова: «Что такое талант, если разобраться? Наверное, способность нести людям что-то принципиально новое, какой бы области это ни касалось. Естественный же драматизм положения состоит в том, что мы, как правило, не склонны сразу осваивать новое, мы просто не в силах это сделать — такова наша природа, к новому нам нужно привыкать, иначе какая же это будет новизна?»
Вполне откровенно, без поздних поправок на общее мнение, рассказала о своем тогдашнем восприятии вампиловских пьес Инна Вишневская, чьи «Записки на манжетах» опубликовал журнал «Театр» во втором номере за 1983 год. Ее признания хочется привести полностью:
«Некогда Александр Вампилов учился на Высших литературных курсах при Литературном институте имени М. Горького, где я вела семинар по драматургии. Все пьесы Вампилова — от “Двадцати минут с ангелом” до “Утиной охоты” — были прочитаны и обсуждены его коллегами, а среди них находились тогда многие крупнейшие драматурги, прозаики, поэты страны. Прочитала эти пьесы, естественно, и я, готовясь к их обсуждению на очередном семинаре. Сейчас, когда каждый, кто пишет о своих встречах с Вампиловым, как правило, припоминает о том чувстве восторга, с которым он принял его пьесу, мне легко было бы сделать то же самое. Но нет, буду самокритичной, для того хотя бы, чтобы драматические обстоятельства, связанные с той или иной художнической судьбой, обретали иногда лица и фамилии, чтобы мы, критики, не обвиняли не только процесс или только время, не включая в эти понятия и себя самих, когда сами мы по разным причинам также не способствовали счастливому стечению фактов, а значит, невольно способствовали их несчастному стечению.