- Интересно, что ведьмаку, чтобы успешно убивать и выжить, важна эмоциональная холодность. Многие виды нежити бывают весьма убедительны. Тем не менее, самый лучший из ведьмаков, которого я знал, был одержим идеей, в основе которой лежали любовь и преданность.
- И он не убил вас? Извините.
- Пустяки. Хотел убить, но передумал. Я привязался к нему, его смерть обошлась мне очень дорого. Но это уже моя личная история.
- А мать Беатриче - носферат?
- Нет, - коротко сказал Регис.
Эта тема была закрытой - для Эрика, по крайней мере. И он сказал:
- Вы знаете тему прекрасно.
- Я специально изучал ее, вскоре после того, как обнаружил, что в этом мире мало природных вампиров, но множество сотворенных.
- И многие из них, напившись вашей крови, становились ведьмаками?
- Вы один. Остальные умирали, почти сразу. Паралич мышц, паралич сердца, судороги, смерть. Оставляя вас на кладбище, я был уверен, что вы умрете до рассвета. У меня нет никаких идей относительно причин вашего преображения. Может быть, вам они известны: насколько я понимаю, окончание метаморфоза процесс духовный, а не физический.
- Считается, что у вампиров нет души. Или что она проклята.
- Это ошибочное мнение. В любом случае, для меня ваше преображение загадка. Я даже не знаю, как вы отнеслись к нему.
- Трудно сказать. До конца я поверил в него, только когда увидел свое отражение в зеркале, а это было всего три дня назад. Я три с лишним месяца провел на солнце, полюбил прекрасную девушку, убил пятерых... скажем так, собратьев. Но это не главное. Видите ли, мистер Регис, самое худшее в существовании сотворенного, как вы говорите, вампира - не необходимость убивать, не страх солнца, не одиночество - к этому можно привыкнуть, - а постоянное напряжение. Я никогда не спал трижды в одном и том же месте, никогда не охотился в одном и том же районе два раза подряд. Приходится помнить долготу ночи в зависимости от времен года, лица, имена, события, следить за изменениями в языке, за политикой, за множеством всяческих мелочей. Я люблю драгоценности, но коллекционировать их опасно. Любое постоянство опасно для вампира, оно дает возможность его выследить. У меня великолепная библиотека, но до недавних пор я был лишен возможности держать ее в своем доме. Я не мог свободно путешествовать, потому что человек, полностью подчиненный вампиру, его преданный слуга - к несчастью, миф. За триста семьдесят лет я совершил всего три поездки: одну - из Испании в Англию, две из Лондона в Париж и обратно. Я был вынужден жить в Лондоне, потому что это самый большой город Европы, а в большом городе проще охотиться, но я не очень люблю Лондон, здесь слишком влажно. Все это очень утомительно, и я прекрасно понимаю, почему так мало вампиров доживает хотя бы до двухсот лет. Усталость приводит к безразличию, безразличие - к смерти. Хотя после определенного возраста мы становимся более устойчивы к свету и серебру, мало у кого хватает сил дождаться. Возможно, я бы так или иначе умер в скором времени, мне же почти четыреста лет. А теперь меня оставило это постоянное напряжение, этот кошмар: целую вечность посвятить охоте! Хотя, возможно, теперь я смертен.
- Многие путают бессмертие и долгожительство. Например, люди считают бессмертными тех, кого помнит, скажем, пять поколений подряд. Это даже смешно.
- А вы бессмертны?
- Физически - нет. Мне пятьсот десять лет, я рассчитываю прожить еще около четырехсот. Средний возраст моей расы - от восьмисот до тысячи лет. Конечно, мы формировались в не столь быстро меняющемся мире, как этот, но я давно живу с людьми и привык адаптироваться. Кроме того, смерть тела меня мало беспокоит: я живу не в первый и не в последний раз, как, впрочем, и вы. Между прочим, в тех краях, где убеждены в реинкарнации, сотворенных вампиров почти не встречается. А вот в христианских странах вампирская традиция куда как крепка.
- Так вы буддист?
- Нет. Каким образом лондонские вампиры могли вас выследить?
- Трудно сказать, я ведь не оставил никого, чтобы расспросить. Я думаю, они просто следили за моим домом и слышали, куда мы с Беатриче собрались, ведь я был неосторожен. У них ушел почти месяц на то, чтобы добраться до Лох-Сторка и освоиться там, но все же им это удалось. При современных средствах сообщения это не так уж сложно даже для вампира. Конечно, им пришлось нелегко: Груммар так боялся меня, что приволок половину своих птенцов, а пять вампиров - это не один вампир. Но они смогли, и я их не почуял.
- Груммару это мало помогло. Скверный характер?
Эрик кивнул.
- Кстати, я думал о том, чтобы разыскать того, кого укусил, но вряд ли мне бы удалось это.
Регис не ответил. Его уже не было в комнате. Носферат или кто-то еще, умением бесшумно исчезать он владел в совершенстве.
Действие бальзама почти закончилось. Большинство свечей догорело. Угли в камине подернулись пеплом.
- Час Быка, - сказала Беатриче, внезапно материализовавшаяся в кресле, которое только что покинул ее отец.
- Ты тоже так умеешь?
- Только если папа где-то поблизости. Я очень немного вампир. Папа не слишком поддерживал эти мои наклонности.
Эрик кивнул.
- Большинство того, о чем он говорил, вступало в вопиющее противоречие с моим воспитанием и образованием, и в то же время я слишком верю тому, что он прав, чтобы спорить. Сердцем чую, - и Эрик усмехнулся, показав клыки.
Беатриче свернулась клубочком, положила голову на подлокотник. Влажные черные волосы волной легли на ковер.
- Основа существования и ведьмака, и вампира - интуиция. А логика - только болезнь сознания. Я бы хотела пойти с тобой, когда ты станешь охотиться на вампиров.
Эрик ответил не сразу.
- Ты едва не погибла всего три дня назад. Я бы не хотел отвлекаться на твою защиту.
- Я сломала руку французу и несколько ребер Груммару, будучи связана. Если бы не мое серебро, вся пятерка сгинула бы еще до твоего приезда.
- Серебро тебя уберегло.
- Да, но ты не знаешь, от чего.
И Беатриче встала. Эрик притянул ее к себе, усадил на колени. От ее волос пахло лилиями.
- Слишком много всего, понимаешь?..
Теплые пальцы пробежали по вискам, взъерошили пепельные волосы, забрались за воротник.
- Понимаю. Оставим это до завтра.
Уснули они, обнявшись, в уютной спальне Беатриче, под внимательным присмотром десятков золотистых тигриных и леопардовых глаз, глядевших с каждой стены.
ОБОРОТЕНЬ
Лондонские вампиры - сплошь груммаровские птенцы - больших хлопот не доставили. Оставшись без мастера, они собрались вокруг Элизабет Фарререн, самого старого после Юскади вампира. Ее муж, устав меняться, как должно вампиру, погиб во время мировой войны - просто ушел на охоту и не вернулся к утру. Сама леди Фарререн была бы рада умереть. Когда Эрик Юскади, сверкая серебром в электрическом свете, возник в ее гостиной, где галдела четверка птенцов, величественная дама времен Карла II, слегка несуразная в модной юбке чуть ниже колена, не шевельнулась, но ее глаза заблестели.
Эрик двигался стремительно, куда стремительнее свежеиспеченных вампиров. Против их количества у него были века мастерства. Пухлая Лотта, тряся выбеленной гривкой, попыталась укусить Эрика за руку, пока он отсекал голову русскому - Гаврину, невыносимо воняющему старой кровью, но с воем отлетела к стене, держась за обожженный распухающий рот. Ее голова и голова Джули-танцорки отлетели под кресло леди Элизабет, та едва успела поджать ноги в изящных туфельках из крокодиловой кожи. Последний птенец, Джоунс, держа перед собой колоду карт, как Библию, забился в угол и даже не пытался убежать. Эрик бесстрастно срубил голову и ему.
- А ведь они присягнули бы вам на верность, дон Юскади, - сказала леди Фарререн. - Все до единого. И даже я.
Эрик пожал плечами и аккуратно вытер меч шелковым кашне Джоунса. Глянул на леди Фарререн вдоль клинка. Спросил:
- А что мне делать с вами?
- А разве вы не убьете меня?
Эрик снова пожал плечами, но меч не убрал.
- Я не вижу смысла убивать вас, но, возможно, вы станете опасны в будущем.
- Для людей я и сейчас опасна.
Эрик рассмеялся.
- Как-то раз я спросил мою подругу, - она знает, кто я, - как она относится к тому, что вампир убивает от семидесяти до трехсот человек в год. Она в ответ спросила, сколько детей ежегодно умирает в Британии от недоедания и жестокого обращения - проще говоря, от голода и побоев. Я не знал, и она назвала цифру. Это больше, чем я убил за всю жизнь.