— «Элеонора фон Нуарвиль…» — завелся привычный баритон прапрапрадеда Бруно. Голос у него хорош: будто гранитную плиту чертит по мрамору.
Я, как культурная панк-внучка, ответила вежливо, но с перчинкой:
— Да-да, фамилию, имя, отчество помню. Можете больше не репетировать.
Бруно поперхнулся. Но в дальнейшую перепалку включилась прабабка Маргарита, опора семейного гнезда, которая при жизни считала, что главная обязанность любой леди — поправлять чужие манжеты и мораль. Опыт она перенесла и в загробный.
— «Нечисть здесь сильнее, чем ты думаешь…» — очень загробно, с приятным вибрато.
Я подала голос, развалившись на облаке собственного сарказма, как на шезлонге:
— Серьёзно? А я считала, что мы с Эдгардом тут — верх дьявольской пирамиды. Оказалось, есть кандидатуры покруче? Расскажите, это же так интересно.
Предки приуныли, зашуршали невидимыми одеждами.
— «Ты смеёшься, но…»
— Нет-нет, — сделала я офлайн-жест. — Я уже достаточно насмеялась. Просыпаюсь, отключаю подписку на семейный хор. Спасибо за участие.
Кадр рассыпался приглушённым хлопком, как перезрелый маковник. Я вылетела из сна — раздражённая, с чувством, будто мне надели на мозг слишком маленькую шапочку.
Я ещё тянулась к подушке, когда Лена, сияющая утренним энтузиазмом, взорвалась в комнату, как настенная сирена.
— Вставай! Экскурсия же! — Она выдёргивает одеяло с такой любовью, будто потрошит новогодний подарок.
— Убью… — мрачно шиплю, пытаясь снова скомковаться в подушку.
— Ой, да ты как маленькая!
— Мне… — я на секунду задумалась, сколько озвучить — 248 лет? 249? Подумают, что привираю. Ну и ладно: — …248 лет, я не маленькая.
— Чегооо? — поражённый шёпот Лены режет тишину барака.
— Ничего, — бурчу, но в этот момент Надя тыкает мне в руки что-то розовое, хрупкое и вопиюще воздушное.
— Это тебе! Надоело смотреть на твой чёрный траур.
Я разворачиваю ткань, чувствуя, будто держу в руках свежесодранную кожу ядовитой змеи. Розовый шёлк? Нет, хуже — полиэстер цвета жевательной резинки.
— Вы серьёзно?
Галя любезно вставляет реплику:
— У вас же принято носить траур?
— Да, — подхватываю я, — поэтому выбираю все оттенки ночи, а не сахарного диабета.
— Что быстрее: надеваешь платье или маршируешь линейку босиком? — Надя угрожает по-пионерски.
Я сдаюсь под тяжестью регламента, натягиваю платье. Оно скользит, как мороз по коже. Затем — удар завершающей пощёчины: панамка с розовым бантом. Галя поставила её ровно, как корону.
— Теперь ты похожа на нормальную девочку, — счастливо пищит Надя.
— Я вас всех ненавижу, — констатирую факт, глядя в мутное зеркало. С одной стороны — бледная вампирская физиономия. С другой — розовый пух. Диссонанс таков, что даже мой внутренний гот бьётся в истерике.
Автобус — старенький ЛиАЗ: сиденья скрипят, окна запотевают ещё до старта двигателя. Девочки, собравшись стаей, запускают игру «Допросить вампира».
— Элеонора, ты цветы знаешь?
Я киваю.
— Все цветы?
— Те, что убивают, — уточняю и натягиваю панамку на глаза, будто шпион в отпуске.
Впереди ухмыляется Вова, хранитель коллекции идиотских анекдотов:
— Ну ты и зубрила!
— Лучше быть зубрилой, чем овощем, — бросаю, и Вова почему-то сразу перестаёт смеяться.
Коля краснеет, словно томатный сок. Сдавленным голосом:
— Ты просто умная…
В последний ряд тени — там раскинулся Эдгард, как леопард на ветке.
— Ничего, — тяжеловесно вздыхает он. — Просто… розовый тебе идёт.
У меня дёргается бровь, взгляд готов сверлить отверстия в чужих черепах. Но автобус трогается, и мы погружаемся в ритуальный гул поездки: песни по кругу, чьи-то чипсы, Лена фотографирует всё подряд, потому что «сохранить моменты». Я мысленно записываю рецепт зелья от раздражения.
Парк «Южная Флора» встречает густым запахом влажной травы, липового мёда и чего-то подозрительно сладкого, как дежурный компот. Вожатая Светлана Дмитриевна гордо размахивает брошюрой, будто она — флаг над укреплением.
— Это розы! — возвещает она, голосом колхозного диктора, и ждёт аплодисментов.
— Шиповник, — поправляю. — Видите, чашелистики отогнуты наружу.
Вожатая заминается, но быстро переходит к следующей клумбе:
— А это…
— Борщевик. Ядовитый, кстати. Сок вызывает химические ожоги. Лучше фоткайтесь издалека.
Светлана Дмитриевна тихо взвизгивает, оттаскивая группу на метр.
— Ой, ну ты зануда! — Лена всё-таки утыкается в фотографию, а я удовлетворённо отмечаю: Жива пока?