Но не сейчас.
— Элеонора, — Коля повернулся ко мне, голос его дрожал, как стрекоза на ветру. — Извини…
— Ничего, — отмахнулась я. — В следующий раз дари чёрные розы. Или ядовитые грибы.
— Да ты вообще ненормальная! — заржал Вова.
— Спасибо. Я стараюсь.
Сзади зашевелился Эдгард. Он всё время был как тень — вездесущий, холодный и всегда на грани сарказма.
— Кстати, если хочешь увидеть настоящие ядовитые цветы, в нашем родовом саду есть прекрасная коллекция…
— Эдгард.
— Что?
— Заткнись.
Он расхохотался. Смех у него был хриплый, как будто в нём отразились все мрачные книги, что он когда-либо читал.
Я снова посмотрела в окно. Солнце садилось, рисуя кровавые полосы на стекле. И вдруг — в груди что-то дрогнуло. Тепло.
Тепло. От этого абсурдного, шумного, нелепого дня. От того, что кто-то хотел подарить мне цветы, пусть и ядовитые. От того, что кто-то смеялся рядом.
Я вдруг осознала: мне почти нравится эта дурацкая поездка.
И, может быть, даже эти дурацкие люди.
Автобус, набитый пионерами, трясся по разбитой просёлочной дороге, словно великан тряс банку с бобами. Снаружи плавилась закатная медь, внутри — дымила человеческая спектросмесь запахов: пыль, пот, фантики от ирисок, лёгкий аромат страхующегося Колиного дезодоранта и — где-то в глубине — дежурный хвостик моих духов с нотками гвоздики и бедлама.
Коля, бледный, как выстиранная простыня, разглядывал свои ладони:
— Они уже… эм… почернели? — Он тыкал пальцем в кожу, будто ожидал, что она в любой момент вспухнет и зашипит.
Я, уткнувшись в дребезжающее окно, мягко вздохнула — той манерой, как вздыхают старые преподаватели, когда студент в пятнадцатый раз забывает дату Парижской коммуны.
— Нет, — сказала я, не отрывая взгляда от полосы леса. — Не почернели.
— Но ты же объяснила… жжение, волдыри… — Он пыхтел, как чайник, забытый на костре. Ладони его дрожали в такт ухабам.
— Я описала худший сценарий, — пожала плечами. — Для впечатления. В твоём случае ограничится лёгким зудом и моральной травмой. Промой водой с мылом. И, пожалуйста, впредь сначала сверяйся с местной ведьмой-консультантом. То есть со мной.
Надя, сидевшая слева, обняла Колю за локоть и прижала руку к себе как к священному реликту:
— Перестань переживать! Всё будет хорошо. Я уверена: природа добрая! — Наивная. Хочу выдать ей памятку: «Природе плевать».
Сзади скрипнули пружины сиденья — Эдгард устроился рядом со мной, небрежно закинув ногу на ногу. Он выглядел так, будто этот автобус — салон старого “Роллс-Ройса”, а ухабистая дорога — красная дорожка Каннского фестиваля.
— Кольцо у тебя? — прошептал, выдавая слова на ультра-ниском диапазоне, понятном лишь вампирским перепончатым перепонкам.
— Нет. В тумбочке. — Я едва шевельнула губами.
— После отбоя. Приходи. Расскажу, что это. — Полуулыбка. Обещание тайны.
Я хотела ехидно ответить, но тут из заднего ряда пронзительно запел Вова:
— Тили-тили-тесто-о-о!
Сразу же девичий хор подхватил:
— Жених и невеста-а-а!
Я обернулась, глядя на Вову так, как могла бы смотреть акула на пенопласт: что с этим делать? Галя, Лена и Прочие Крики сияли, как гирлянда: «Мы раскрыли роман века!»
— Вы понимаете смысл фразы, которую кричите? — спросила я ледяно-вежливо, но им было всё равно.
— Вы же шепчетесь! — хихикнула Галя, как будто застукала кота за кражей сосиски.
Эдгард и я синхронно склонили головы в сторону друг друга — зеркальный сарказм.
— Мы вампиры, — сухо констатировал он. — Мы всегда шепчемся.
— Ой, конечно! — Лена закатила глаза так усердно, что я подумала: порвутся мышцы.
Я посмотрела на Эдгарда:
— Ты понимаешь, что они идиоты?
— Да.
— Почему мы их не съели?
— Эксперимент ради. Возможно, чувство юмора несколько дороже крови.
Я хмыкнула. И, к собственному удивлению, улыбка нагрела мне щёки. Опасный симптом человечности.
приборах
Столовая встретила нас запахом сваренного пылящего картофеля, тушёнки и чего-то, что прозвали «супом».
Жидкость была мутно-коричневой, как вода после мытья сапог. Я покрутила тарелку в руке:
— Это что?
— Суп, — объявил Вова и, кажется, гордился.
— С каких пор взвесь почвы считается супом? А овощ где? — Я осторожно постучала ложкой — раздался звук «хлюп» и жалобный пузырь воздуха.
— Элеонора! — простонала Светлана Дмитриевна, протискиваясь мимо.
— Я только уточняю категорию блюда.
Коля, напротив, попытался утешить себя хлебом. В какой-то момент он фыркнул — и, сам того не желая, засмеялся. Смех перешёл в кашель, хлеб застрял.