— А если бы я сказал, что ты — моя Джульетта?
— Я бы укусила тебя прямо в этом театре.
— Сделай это.
— Позже. Когда будет антракт.
Мы оба улыбнулись. Но глубоко внутри что-то сдвинулось. Что-то, чего я боялась.
После спектакля я сидела на скамейке у здания театра. Девочки смеялись, кто-то ел мороженое, кто-то фотографировался с фальшивыми шпагами.
Эдгард подошёл и сел рядом.
— Ты правда веришь в любовь? — спросил он.
— Я верю в силу. В бессмертие. В честь рода.
— Но не в любовь?
Я пожала плечами.
— Я думаю, любовь — это каприз. Как кольцо. Работает, когда хочет. Убивает, когда не ждёшь.
Он взял мою руку.
— Значит, и я каприз?
— Ты — исключение. — Я сказала это слишком тихо. И тут же пожалела.
Он медленно поднёс мою руку к губам, но я вырвала её.
— Хватит на сегодня драмы. Мы же не в пьесе.
— Но ты — настоящая героиня трагедии.
— А ты — мой самый глупый актёр.
Мы оба встали. И пошли рядом. Не держась за руки. Не признаваясь ни в чём. Но зная — ещё одна сцена в нашей странной пьесе только началась.
Автобус громыхал, как старый самовар в приступе кашля. Каждый поворот сопровождался скрипом, будто он жаловался на свою тяжёлую судьбу. В салоне стоял тот самый дух — дух мокрого плаща, сухой булки и коллективного восторга.
— И он ей: «Без тебя мне жизни нету!» — захлёбывалась Галя, — а она: «И мне тоже!»— Вот это любовь! — подхватила Надя, прижимая к груди переозвученную кассету «Ромео и Джульетта».— Ой, девчата, прямо как в фильмах, — причитала Лена, отмахиваясь платочком, будто жара, а не сентиментальность её скрутила.
Я сидела у окна, прислонившись к холодному стеклу, и разглядывала деревья, что метались за окном, как мои нервы на лекции по «великой трагедии».
Рядом снова включили магнитофон. Театральные голоса звучали, как в радиоспектакле:
— Джульетта, моя душа, ты сон мой последний…
Опять двадцать пять.
Сзади послышался голос Димки — нашего главного язвенника и знатока сарказма:
— Ну что, Эля, сдерживаешь рвущиеся наружу чувства? Или ты опять в оппозиции к общему ликованию?
Я не обернулась. Только фыркнула в ответ. Этот знал, когда подлить масла в огонь.
— Вот скажи, зачем им сразу в гроб прыгать? — добавил он. — Жили бы, да жили. Сняли бы комнату, завели хозяйство, сварили борщ…
— И не разводили бы вот эту вот самодеятельность, — подхватила я.
Таня, как всегда, принимала всё близко к сердцу. Она третий раз слушала сцену смерти Джульетты и уже достала свой запасной носовой платочек. Лицо у неё было трагическое, как у ведущей программы «Время», когда объявляют траур.
Да что ж вы такие впечатлительные-то...
На повороте автобус накренился, и Галя едва не свалилась на Ленины колени.
— Ой, только бы не конец как у них! — запричитала она.
— Девочки, ну вы хоть в медпункт загляните, — пробормотала я. — Провериться на излишек драматизма.
Димка прыснул со смеху, закрыв рот рукой, будто он не смеётся, а кашляет. Знал, что смех вне плана может вызвать выговор от воспитателя.
На соседнем сиденье Эдгар — тот самый, с глазами киношного героя и поведением отличника на продлёнке — бросил в мою сторону взгляд. Интересующийся, мол, что ты за человек, Элеонора, и как ты ещё не романтизировала страдание?
Я лишь закатила глаза.
Мы прибыли в лагерь под вечер. Солнце клонилось к горизонту, над соснами стоял запах ужина и сырости. Дежурные в красных повязках уже выстроились у столовой. Ужин — перловка, котлета и компот. Что ж, вполне себе пища для размышлений.
После еды, по расписанию — культурно-массовое мероприятие. Тематическая викторина: «Шекспир — наш современник». Пионервожатая Зинаида Сергеевна в очках на шнурке зачитала вопросы, строго глядя поверх тетради:
— Кто первым умер — Ромео или Джульетта?
— А кто первым мозг отключил? — пробормотала я, что, к счастью, не услышали.
Все увлечённо соревновались. В ответах сыпали датами, именами, строфами. Я же сидела, ковыряя ручкой в тетрадке, рисуя советского Чебурашку в костюме Меркуцио.
Как итог — ноль баллов, гордая позиция аутсайдера и абсолютное удовлетворение собой.
Галя получила вымпел, Надя — значок, Лена — грамоту. Сияли, как пионерские костры.
— Элеонора, ты бы хоть каплю романтики в душу впустила, — вздохнула Лена. — А то с тобой будто в редакции «Правды» сидим — один анализ и никаких чувств.
— Не в службу, а в дружбу, — пожала я плечами. — Жизнь — не пьеса. Тут действовать надо, а не вздыхать под луной.
— Вот и живи без любви, как электровеник, — бросила Галя и пошла к тумбочке складывать свои «трофеи».