В это время Коля робко подплыл ко мне:— «Элеонора… а правда, что ты можешь не дышать под водой?»— «Нет, Коля. Просто я опять умерла. Бывает».
Он остолбенел. Потом медленно рассмеялся. Искренне. Прогресс. Почти человеческий.
Солнце клонилось, дети плескались, вожатая угрожающе звала всех обратно, а я смотрела на воду, в которой отражалась девочка с бантом, и думала — странно. Мои лучшие воспоминания, выходит, не в замке, не в склепе, не среди книг. А тут. Среди этих шумных, глупых, добрых… живых.
Впереди — костёр, песни под гитару, дежурство по столовой и ещё десятки поводов для ссор, примирений и смеха.
Озеро дышало холодом. Вода стелилась вокруг, как жидкая тень, обвивая руки, волосы, мысли. Я нырнула глубже — туда, где не проникает солнечный свет, где всё живое замирает от страха, а мёртвое будто оживает. Туда, где даже эхо звучит иначе — глуше, древнее.
И вот — я увидела её.
Щель. Узкая, как прорезь между веками у спящего чудовища. Каменная стена, гладкая, будто шлифованная веками, разошлась, открывая нечто... подозрительно искусственное. Любопытство вздрогнуло в груди, как кошка, почуявшая движение за шторкой. Щель манила.
Я поднырнула ближе, щурясь сквозь водяную муть. Протиснулась внутрь — легко, без малейшего усилия. Вампирская гибкость — не только на балу помогает. Говорят, нас природа создала, чтобы быть идеальными охотниками. Но, думаю, она просто устала от неуклюжих подростков.
Туннель оказался почти сухим — вода здесь задерживалась только в углублениях, будто неохотно вползала внутрь. Воздух был тёмным, влажным, пахнущим плесенью, старыми книгами и чем-то древним, как если бы сам воздух не менялся с тех пор, как был построен этот проход. Шаги мои отдавались глухо, как в подземелье.
И тишина.
Та самая густая тишина, которая начинает шевелить мысли. Я чувствовала, как она проникает в уши, заползает в горло, щекочет затылок. Будто весь этот туннель был живой. Слушал меня. Смотрел.
В конце — деревянная преграда. Не стена. Не камень. Дерево. Искусственное. Значит, кто-то это построил. Кто-то хотел, чтобы сюда можно было войти. Или... чтобы нельзя было выйти.
Дверь.
Я провела пальцами по шершавым доскам. Сухое, старое дерево. Чуть подалась, но не открылась. И замка не видно. Просто — глухая заглушка.
Фонарик. Надо вернуться с фонариком. И, возможно, с каким-нибудь магическим артефактом. В идеале — с топором. Или с Эдгаром. Хотя... нет, лучше без Эдгара.
Развернулась, шагнула обратно в мрак, скользнула в воду и вынырнула с лёгким всплеском — как русалка, только в чёрном.
И обнаружила, что... все ушли.
Как мило. Ни тебе записки, ни окрика. Исчезли — как будто и не было. Ну ладно. Дорогу я знаю. К тому же, не в первый раз остаюсь одна.
Наверное, я бы даже расстроилась, если бы не...
Светлана Дмитриевна.
Наш бессменный вожатый-тиран с тефлоновой моралью и вечно выщипанными бровями. Как всегда, стояла на берегу с блокнотом — её орудием пытки и контроля.
— Элеонора! — зашипела она, будто я опоздала на церемонию вызова демона. — Ты где была?! Самовольно отлучаться запрещено! Я напишу твоей маме!
Я пожала плечами. Пускай пишет. Что она скажет? «Ваша дочь-вампир ныряет в запрещённых местах, ведёт себя мрачно и подозрительно, пугает детей своими глазами цвета бурого янтаря»?
Я бы даже прочитала это письмо в рамке.
Но вместо окрика — внезапно: посылка.
Посылка от мамы.
Сердце глухо стукнуло, как в сундуке. Я распечатала бумагу — аккуратно, почти торжественно. От неё пахло чем-то домашним. Мокрой землёй. Лавандой. Кровью. Мамин аромат — странный, но знакомый, как родной дом, в котором постоянно гаснет свет.
Внутри — сокровища.
Чёрные платья. Два. Один — бархатный, с высоким воротом и шнуровкой на груди. Второй — шифоновый, почти невесомый, но с рельефной вышивкой в виде пауков. Как я просила. Старинные. Немного готические. Совершенные.
Чёрный плащ — с капюшоном. На подкладке — тёмно-красный бархат. Тяжёлый, как объятие прошлого. Я провела пальцами по ткани. Наконец-то избавлюсь от этих дурацких розовых кофт, которые навязали мне в обмен на «дружелюбный имидж».
Дальше — пакеты с кровью. Я бы солгала, сказав, что не обрадовалась. После лагерной «еды» это как бутерброд с икоркой для умирающего от голода. Мама знает — кормят отвратно.
И, конечно, записка. Написанная маминым изящным, немного нервным почерком, будто она колдовала каждую букву.
> Элеонора,1. Никаких поцелуев с Эдгаром. Позор.2. Не носи чужую одежду (особенно розовую).3. Я тебя люблю (хотя и не видно).