Я затаила дыхание. Мир стал узким, как луч прожектора.
— Я любил тебя всё лето, Элеонора. С первого утра, как я сюда приехал,по просьбе мамы твои и от скуки но , когда ты вышла на завтрак с растрёпанными волосами и книгой в руках. Я хотел сказать. Ты знаешь, что хотел. И я пытался. Но…
Он сглотнул, и губы его дрогнули.
— …твоя мама. Она… писала мне в первый же день просила слелить , за тобой ,чтобы ты не натворила глупостей ,но написала так же … не подходи к моей дочери. Сказала, что ты не готова, что у тебя должна быть другая жизнь, без драм, без мальчиков. И я… я поверил. Я думал, что так будет правильно. Но всё это время — я жил неправильно.
Я чувствовала, как у меня трясутся пальцы. Ноги, будто вросли в пол. Сердце било по рёбрам, как зверёк, вырвавшийся из клетки.
Эльвира вскочила:
— Ты с ума сошёл?! Это репетиция, не исповедь! Тебя просили играть Ромео, а не валять дурака перед этой…
— Молчи, — сказал он ей. Без злости. Просто — молчи. И она… замолчала. Впервые.
Он повернулся снова ко мне. Его голос стал тише. Но от этого — только сильнее.
— Я люблю тебя, Элеонора. Без спектакля. Без масок. Я хочу, чтобы все это знали. Я больше не собираюсь прятаться. Ни от кого. Даже от твоей мамы.
Мир закружился. Я не знала, плачу ли я, или просто плыву. Девочки вокруг меня ахнули, кто-то хлопал, кто-то замер в шоке. Кто-то — в зависти. Лена уткнулась в ладони. А Надя прошептала: «Вот это да…»
Я смотрела на него. Он стоял передо мной, как мальчик, решивший стать мужчиной. Здесь. На сцене. Для меня.
Мои губы дрогнули. Слова не шли. Сердце трепетало, как крыло мотылька на сквозняке.
Я сделала шаг к нему. Второй. И услышала собственный голос — тихий, но чистый, как родниковая вода:
— Тогда… докажи.
Он взял мою руку.
И в зале снова стало тихо.
Вечер пришёл, как всегда, незаметно. Солнце опустилось за холмами, расплескав по небу янтарно-розовые мазки, и воздух стал мягче, тише, как в последние страницы книги, которую не хочешь заканчивать.
После репетиции я ушла в рощу. Мне нужно было побыть одной. Но он всё равно нашёл меня.
— Элеонора…
Я обернулась. На этот раз не было декораций, зрителей, пафоса. Только он. Такой... реальный. В простом сером свитшоте, с растрёпанными волосами и дрожащей искрой в глазах.
Я не сказала ни слова. Просто села на упавшее дерево, и он сел рядом. Тихо. Почти неслышно. Мы молчали, но это было другое молчание. Тёплое. Уютное. Без обвинений. Без недосказанностей.
— Я не хочу, чтобы это кончилось, — наконец сказал он. — Это лето, сцена, ты… Всё это.
Я смотрела, как его пальцы касаются травы, как будто он ищет слова на земле, среди корней.
— Я тоже, — ответила я тихо. — Мне страшно, что завтра всё исчезнет. Мы снова станем чужими. Как в начале.
Он посмотрел на меня. Его взгляд был не мальчишеским. Мужским. Серьёзным. Таким, от которого хочется спрятать лицо в ладонях.
— Я не хочу быть твоим Ромео. Хочу быть Эдгаром. Просто… тем, кто рядом. С тобой. Даже после завтра.
Я хотела что-то сказать. Но вместо этого моя рука нашла его ладонь. И он сжал её. Легко. Как будто знал, что я именно этого ждала.
В тот момент я поняла: нет ничего прекраснее тишины между двумя, кто наконец-то понял друг друга.
---
Когда мы вернулись к лагерю, костёр уже горел. Галя принесла мармелад. Надя устроилась в плед, а Лена вплела в волосы травинки — на удачу, как она сказала.
— Вы видели, как он на неё смотрел? — прошептала Галя, кивая на нас.— Да это вообще конец света, а не репетиция! Он чуть не упал с помоста, когда признался при всех! — Надя прыснула от смеха.— Ну, хоть кто-то не боится говорить вслух, в отличие от некоторых мальчиков, — пробурчала Лена, глядя в сторону Эльвиры.
Эльвира сидела отдельно, в тени, с перекошенным лицом. Она пыталась шутить, громко фыркать, строить глазки соседскому мальчику, но это было как попытка заклеить разбитое зеркало пластырем. Жалкое зрелище. А потом… она встала и пошла к вожатой.
— Опять что-то затеяла… — прошептала Галя.— Ну конечно. Она же не сдастся просто так, — вздохнула Надя.
И действительно: через полчаса вожатая подозвала меня.
— Элеонора, поговорим?Я насторожилась.— О чём?— Мне тут доложили, что ты отвлекаешь Эдгара от обязанностей. Что вы прерываете репетиции, нарушаете дисциплину…
Я поняла. Эльвира. Конечно же. Кто ещё.
Я сказала спокойно:
— Если Эдгар и отвлекается, то только потому, что он, наконец, стал играть по-настоящему. Как человек. Не как кукла.
Вожатая на секунду растерялась. Но потом кивнула:
— Просто не давай поводов для сплетен. Завтра родители. Показ. А потом — всё. Лето закончится.
---