И вот мы снова у костра. В голове крутились слова «завтра» и «конец». Девочки пели тихие песни под гитару, Лена рассказывала смешные байки, Надя с волос цветки которые ей казалось завяли у Лены , Галя пыталась всех обнять разом. А я сидела, укутавшись в свой шарф, и смотрела, как угли тлеют, как время уходит, как осень приближается.
Эдгар снова сел рядом. Не близко. Просто так, чтобы плечо касалось моего. Мы молчали. Нам не нужны были слова.
А где-то в темноте, затаившись, Эльвира уже плела новую интригу.
Но мне было всё равно.
В бараке пахло яблочным шампунем, пудрой, дешёвой лагерной пастой и кремом с ромашкой — Лена всегда щедро мазала им руки перед сном и громко говорила, что "кожа у актрисы должна быть нежной, как роса на лепестке".
Окна были открыты, и за тонкой занавеской слышались сверчки. Где-то далеко хрустнула ветка, кто-то смеялся — может, из соседнего отряда, а может, один из мальчишек пытался проникнуть на «девичью территорию», чтобы оставить письмо или украсть халву с тумбочки.
Мы лежали на кроватях кто как: кто-то вверх ногами, кто-то на животе, кто-то со сложенными ладонями под щекой, будто в молитве. Лампа горела в углу, освещая потолок жёлтым пятном. Этот свет был тёплый, уютный, как будто мы жили в старом фильме, и сейчас начнётся финальная сцена.
— Мама завтра приедет… — тихо сказала Надя. — Привезёт котлеты и пирог с вишней. Я её так люблю, что боюсь заплакать прямо на сцене.
— А меня папа заберёт сразу после концерта, — вздохнула Галя. — Он сказал, что это моё последнее лето в лагере. Мол, взрослая уже.
— А меня никто не встречает, — пожаловалась Лера, зевая. — Сказали, доберусь на поезде с вожатыми. Главное, чтобы моя фотка в брошюре хорошо получилась. Я на неё буду всем показывать, как актриса.
Мы засмеялись.
— Ну да, особенно Эдгару! — хихикнула Лена, и я тут же спрятала лицо в подушку, чтобы не выдать улыбку.
— А ты, Элеонора, чего боишься? — спросила Галя, поднявшись на локтях.— Я?.. — я задумалась. — Наверное… что всё это забудется. Как будто это было не со мной. Как будто я придумала. Эдгара, репетиции, сцены, костры. Даже вас.
Все замолчали. Стало как-то особенно тихо. Только занавеска шевелилась, будто ночь сама прислушивалась к нашим словам.
— А я боюсь, что забуду, как пахнет мята возле сцены, — прошептала Надя. — Каждый день мимо неё проходили, и я почему-то запомнила этот запах. Как якорь. Знаешь, чтобы потом вспоминать и снова быть здесь.
— Я боюсь, что снова стану той, что была до лагеря, — Лена потянулась, устало прикрыв глаза. — Той, что молчала, когда надо было говорить. А здесь я… кричала, плакала, играла. Была настоящей.
— А я боюсь не получить роль в следующем спектакле, — честно призналась Галя. — Вдруг я только в лагере хороша?
Мы переглянулись. Никто не знал, что сказать. Но и не надо было. Просто чувствовалось, что это... как исповедь. Без священника. Только мы, девочки, лето и один вечер, чтобы всё успеть сказать.
Я встала, подошла к зеркалу и поправила свою ночную косу.
— Знаете что? Даже если мы забудем, даже если осень нас снова сделает взрослыми и занятыми — у нас будет это лето. Оно останется здесь, — я постучала пальцами по сердцу. — И ни одна Эльвира этого не отнимет.
Смех. Аплодисменты. Подушки полетели в воздух.
— Говори ещё, артистка! — кричали девочки. — Браво! Ещё монолог!
А потом мы пели. Тихо, в полголоса. Старую песню о лете, которую пели все отряды, сколько себя помню. Кто-то всхлипывал. Кто-то уже спал. Кто-то шептал имя любимого. А я лежала, обнимая подушку, и думала: если бы завтра не наступило, я бы не возражала.
Пусть бы это продолжалось.
Пусть бы я снова проснулась в этой кровати, среди девочек, среди смеха и запаха ромашки, с сердцем, полным невыговоренного…
Глава 40 : и все? Конец?
Утро было другим. Не таким, как обычно. Даже свет солнца казался золотистей, мягче, будто само небо понимало — сегодня особенный день.
В бараке витал аромат душистого мыла, пудры, лака для волос и мятных леденцов. Все носились с расчёсками, бантиками, юбками. Смех разливался, как сироп по утренней булочке.
Лена крутилась перед зеркалом в белоснежном платье с вышивкой — "подарок от крестной", гордо говорила она. Надя искала вторую туфельку, а Галя, стоя на одной ноге, пыталась закрепить шпильку, которую Лера зачем-то сунула в ухо, уверяя, что «так модно в Европе».
Я стояла у своей койки, держа в руках то самое платье — чёрное, строгое, как моя внутренняя крепость. Но… впервые за всё лето мне не захотелось быть крепостью.
Я достала голубое платье с рюшами. Оно пахло чем-то детским, невинным, лёгким. Как утренний туман над речкой. Я колебалась. Оно казалось слишком… открытым. Слишком мягким. Не я. И всё же я надела его. Бантики, которые раньше раздражали, — теперь оказались даже милыми. Один из них — белый, как сахарная вата — лег на мою голову. Надя с Лерой хлопали в ладоши.