— Ты как из фильма! Голливудская пионерка!
Я посмотрелась в зеркало. И не узнала себя. Ни одной тени, ни одной колкости. Только свет. Только лёгкость. Только я — без масок.
Мы хихикали, красили друг другу губы гигиеничкой с клубничным вкусом, поправляли воротнички. А потом за окнами раздалось…
— Машины! Они приехали!
Лагерь взорвался. Кто-то побежал вперёд всех, кто-то, наоборот, застыл, вцепившись в край кровати, будто боясь сделать шаг навстречу взрослому миру.
Я вышла на улицу вместе со всеми. Воздух дрожал от эмоций — радость, тревога, волнение, слёзы. Девочки бросались в объятия мам, мальчишки махали дедушкам. Плакали, смеялись, переговаривались. Кто-то держал в руках цветы, кто-то — пирожки, кто-то — фотоаппарат.
Я стояла в стороне, держась за край своего голубого платья, как за якорь. И вот, из чёрной машины, неспешно, будто с подиума, вышла она.
Моя мама. Графиня фон Нуровель. Женщина, олицетворяющая совершенство, власть и безупречность. С тёмными очками, гладкими волосами, в узком жакете и с тонкой тростью. Вампирша. Мать. Легенда.
Она посмотрела по сторонам, величественно, гордо, как будто прибыла на бал. Я вдруг поняла, как не похожа на неё. Я — румяная, с выгоревшими волосами, в бантиках, с красным галстуком… и в сердце — свет. Летний, лагерьный, простой.
Я подошла к ней. Она нахмурилась. Узнала не сразу. Я видела, как в её взгляде мелькнуло сомнение. А потом — узнавание.
— Элеонора?
— Мама. — Я улыбнулась. И впервые не боялась показаться ей… живой.
Она посмотрела на меня внимательно, скользнув взглядом по волосам, бантикам, платью.
— Ты... изменилась.
— Да. — Я кивнула. — К лучшему, наверное.
Мы отошли от толпы. Она предложила зонт от солнца, хотя оно было тёплым, как прикосновение родного человека.
— Ты готова ехать домой? — холодно, чётко.
Я выпрямилась.
— Нет. У нас спектакль. Сегодня. Я играю Джульетту.
— Спектакль? — она произнесла это слово, как будто оно было из другого мира.— Да, мама. Главная роль. Приходи. Это важно.
Она чуть склонила голову, в её глазах мелькнуло что-то… почти похожее на уважение.
— Хорошо. Я приду.
Я кивнула и, не оборачиваясь, побежала обратно. Лёгкое голубое платье развевалось, как облако, а красный галстук на груди — больше не казался цепью. Он был символом. Моим летом. Моим выбором.
На репетиции мы повторяли сцены, смеялись, поднимали друг друга на руки, вспоминали тексты, переигрывали фразы. Эдгар то и дело смотрел на меня, прикусывая губу. Он ещё не видел моего платья. Не знал, что я больше не прячусь за чёрным.
Я стала собой.
Зал дышал иначе. Я не знаю, как описать это иначе. Воздух стал густым, как мёд. Он вязал мысли, мешал говорить, но в то же время — он будто светился изнутри, словно всё вокруг было напитано каким-то особым током. Магия, не иначе.
Сцена была сколочена в спешке, но я не видела в ней доски и гвозди. Для меня это был балкон Джульетты. Моя реальность. Моя правда. Сбоку сидели вожатые, дальше — родители, и в самом центре, как мраморная статуя, неподвижно сидела моя мать.
Графиня фон Нуровель. С прямой спиной, в перчатках, с тонкой улыбкой. Она держала программу спектакля так, будто это был приказ о казни. Мне показалось, что она не дышит.
Эльвира стояла в кулисе, бросая на меня взгляды, полные яда. Она была в образе — прекрасная, расчётливая, змея в платье эпохи Возрождения. Перед спектаклем она якобы «случайно» пролила воду мне под ноги, толкнула костюм Эдгара, исподтишка дразнила меня в гримёрке, называя «самозваной актрисой».
— Насладись своим триумфом, пока можешь, — прошипела она. — Он всё равно не твой.
Я не ответила. Я больше не воевала. Я жила. И в этот вечер — играла.
Сцена пошла. Музыка. Свет. Вступительные слова. Всё растворилось в тишине.Театральный свет слепит, и всё вокруг будто погружается в мед. Всё движется медленно, как во сне. Даже звуки глухие, как будто кто-то накрыл весь зал стеклянным куполом. За ним — мир, а внутри — я. В платье, которое слегка колется на плечах. В сердце, которое сейчас вырывается наружу.
Я чувствую взгляд. Его. И её.
Мама.Вечная, безупречная графиня фон Нуровель. Величественная, как ледник. Она сидит прямо, с идеальной осанкой. В её глазах — ожидание. Или приговор.
Но я не дрожу. Сегодня — я на сцене. Сегодня — я живу.
Роль близилась к финалу. Балконная сцена. Реплики мы знали назубок, но я чувствовала, что Эдгар дрожит — совсем чуть-чуть, еле уловимо. Мы стоим лицом к лицу. Луна (прожектор) словно освещает только нас. И он вдруг берёт мою руку. Крепче, чем надо. Дольше, чем по сценарию.