Я приподнимаю брови. Он молчит. В глазах — буря.
— Элеонора… — говорит он. Уже не как Ромео. — Прости. Но я не могу говорить чужими словами, когда хочу сказать свои.
Он делает шаг ближе.
В зале что-то шевельнулось. Кто-то закашлялся. Я слышу, как мама будто замирает. Даже не дышит.
— С тобой это лето стало не игрой, а жизнью. Настоящей. Без масок, без титулов. И я понял, что не хочу тебя терять, когда разъедемся. Не хочу, чтобы ты вернулась туда, где холодно, одна, в чёрном, без смеха и без костров.
Он опускается на одно колено.
Время останавливается.
— Элеонора фон Нуровель… выйдешь ли ты за меня?
Тишина.Я слышу собственное сердцебиение.
Кто-то ахает. Где-то в зале застыли вожатые. Я чувствую, как мама медленно поднимается с места, как будто встала сама Смерть.
— Это что… предложение? — прошептала она. — Сценическое?..
Но я уже не слышу её. Только его глаза. Они не играют. Они не про роль. Они — про меня.
Я смеюсь. Тихо. Сначала — как будто от страха. Потом — громче. И наконец — по-настоящему.
— Да, — отвечаю я. — Чёрт побери, да.
Зал взрывается аплодисментами. Кто-то кричит: «Что?!» Эльвира теряет дар речи. Мама… о, мама… она просто стоит, как статуя. У неё впервые нет слов. На её лице — шок. Или растерянность. Или… эмоция?
Я поднимаю Эдгара с колен. Он шепчет:— Ты правда не злишься?
— Я злюсь, — говорю. — Но мы потом об этом поговорим.
Смех. Сцена горит от света. А я — от жизни.
После спектакля, когда свет софитов погас, а зрители стали расходиться, я знала — меня ждёт не только восторг и аплодисменты. Я чувствовала этот взгляд ещё со сцены. Стальной, ледяной, колючий. Мамин.
Она стояла у высокого окна административного корпуса, как из другой эпохи: высокая, стройная, безупречная, в черном платье, отороченном бархатом. Тонкие пальцы в перчатках — сцеплены перед собой. Её губы сжаты в одну тонкую линию.
Я подошла.— Ты хотела поговорить?
— Я хотела понять. — её голос был как ледяной колокольчик. — Ты думаешь, это игра? Спектакль? Он — Палладио, Элеонора. Не просто мальчик. Его род проклят. Его сердце принадлежит не только тебе, но и вечности. А ты — моя дочь. Графиня фон Нуровель. Ты должна знать, что такие союзы... не одобряются Советом Крови.
— Но я не прошу их одобрения, мама. Я не вещь. И не шахматная фигура.— Ты ставишь под удар наш род. Ты не понимаешь, Элеонора...— Нет, мама. Это ты не понимаешь. Я впервые чувствую себя живой. Настоящей. Я была твоей тенью. А с ним — я сама. Я не откажусь. Ни от него. Ни от себя.
Она смотрела на меня долго. В её взгляде был и гнев, и горечь, и… странная усталость.
— Тогда... иди. Но помни, ребёнок мой, кровь — это всегда цена. Даже за любовь.
Я развернулась и ушла. Внутри всё дрожало. Но не от страха — от силы.
---
На поляне разгорелся последний костёр. Вокруг — наши, мои. Надя, Галя, Лена, Дима, Вова, Коля, Эдгар. Мы сидели, обняв колени, укутавшись в пледы, с чашками сладкого чая и крекерами. Воздух пах дымом, смехом, и какой-то странной тоской.
— Завтра уезжаем... — вздохнула Лена, ковыряя палочкой угли. — Как будто всё это было сном...
— А мне не хочется просыпаться, — сказала я тихо, глядя в огонь. Эдгар сидел чуть поодаль, разговаривая с Вовой.
— А мы не обязаны просыпаться, — вдруг сказал Вова, вскинув голову. — Давайте пообещаем друг другу… писать письма. Настоящие. На бумаге. С печатями, как в романах. И встречаться. Раз в год. Здесь. Или дома у кого-то из нас.
— Да! У нас будет Общество Последнего Лета! — подхватила Надя. — Секретное братство!
— С кодексом, клятвами и кровью? — усмехнулся Дима.— С чаем, печеньками и вечной дружбой, — парировала я.
Мы дали друг другу руки. Огонь трещал, свет падал на лица, делая их взрослее. Кто-то смеялся, кто-то глотал слёзы. А я смотрела на них — и не могла поверить, что завтра всё это станет воспоминанием.
Тихо Эдгар сел рядом, его рука коснулась моей.— Ты всё ещё моя?— Теперь — навсегда.
А над лагерем медленно поднималась ночь, последняя ночь лета.
Мы вернулись в барак поздно, уже за полночь. У костра остались угли, небо заволокло бархатной тьмой, и в воздухе стояло что-то... непережитое. Как будто само время не хотело двигаться дальше.
Скрипнула дверь. И мы — девочки, шумные, разные, по-своему странные — вошли в наш деревянный, пахнущий летом, пылью и мятой барак. Этот барак был домом. Пусть с тонкими стенами, пусть с узкими койками и скрипучими полками, но домом.
Надя первой разрыдалась.— Я не хочу завтра уезжать! Это же конец всему!