Галя попыталась пошутить, но голос её дрогнул:— А я… я даже не знаю, как жить дома без Лены, которая всегда ворчит, что я вечно теряю расчёску.
Лена фыркнула, всхлипывая:— Потому что ты её вечно теряешь, коза ты моя любимая!
Я засмеялась сквозь слёзы. Мы сели на свои кровати, кое-кто забрался под одеяло, кто-то надел толстовку Эдгара, кто-то еле держался, чтобы не разрыдаться. В углу кто-то тихо включил магнитолу. Плёнка зашипела и пошла старая песня — что-то про июль и звёзды.
— А помните, как мы в первую ночь боялись мышей? — хихикнула Лена. — Я залезла к тебе, Надь, в кровать, а ты вцепилась в меня и кричала, что я крыса!
— А как Эльвира тогда разбудила нас пудрой и шептала, что она королева лагеря? — добавила Галя. — И ты, Лена, вылила ей на голову кружку воды!
Хохот. Настоящий, живой, счастливый. Но тут же — тишина. Потому что смех рождался из боли. Мы знали, что это — последний раз, когда мы смеёмся так, все вместе.
Я лежала, глядя в потолок.— Я боялась сюда ехать. Боялась людей, света, дружбы. Боялась, что никто меня не поймёт. Что я чужая. Я — дочь графини. Я — Элеонора фон Нуровель. Я — вампирша, скрытая, гордая, одинокая…Я повернулась к ним.— А теперь я не представляю, как быть без вас. Без этих ночей. Без запаха костра в волосах. Без Надиной глупой пасты с клубникой. Без Галиной обнимашки. Без Лениных советов, как завоевать сердце вампира.
Тут я рассмеялась. И мы все вместе — в голос, в слёзы, в боль и в радость.
Мы обнимались, долго, по очереди, как будто боялись, что кто-то исчезнет, если не дотронуться. Кто-то тихо плакал, кто-то говорил, что не будет прощаться, потому что не верит в «конец».
Я взяла ручку и клочок бумаги.— Пусть каждый напишет по строчке. Наш клятвенный список.
И каждая написала. У кого-то почерк дрожал, у кого-то были капли слёз.
“Обещаем помнить. Обещаем писать. Обещаем любить. Обещаем быть. Вместе. Навсегда. Даже если солнце погаснет. Даже если память подведёт. Мы — те, кто был летом.”
Я аккуратно свернула бумагу и спрятала её в потайной карман рюкзака. А потом мы погасили свет. Кто-то уснул сразу, кто-то тихо шептался до рассвета, кто-то просто лежал и слушал, как дышит ночь.
И я шептала про себя:
> Спасибо. За каждое утро. За Эдгара. За костры. За слёзы. За глупости. За дружбу. За меня настоящую.
Последняя ночь. Последний вздох лета. Последняя глава этой истории…Но не нашей. Мы ещё встретимся.
Эпилог
Сумки упакованы. Кровати разобраны. Матрасы грустно обнажены, как будто тоже чувствуют — больше на них никто не ляжет с глупым смехом и рассказами про ведьм, вампиров и первую любовь.
В воздухе витает запах сосны, пыли и чего-то горького — то ли полыни, то ли прощания. Невидимая рука сжимает горло — не больно, но плотно. Как перед слезами.
По лагерю бегают взволнованные крики, щелчки фотоаппаратов, визг тормозов машин. Но внутри барака, где мы были всем друг для друга — словно другая реальность. Мягкая, теплая, трепетная.
Девочки суетятся. Обмениваются адресами, записывают телефоны на обрывках листов, на ладонях, на клочках прошедшего лета. Как будто память может стереться, если не зафиксировать её чернилами.
— Элеонора, ты обязана приехать зимой! — Надя почти вскакивает мне на спину, обнимая за плечи. Её пальцы дрожат. — Мы будем лепить снеговиков, пить какао и снова репетировать!
— Я ненавижу снег, — отвечаю сухо. Но тянусь за ручкой и записываю её адрес… на обороте старой, почти потёртой, вампирской карты. Чёрная печать, завитки крови и под этим — “г. Ростов-на-Дону, ул. Весенняя…”Символично.
Коля появляется из ниоткуда, как всегда. Он молча подаёт мне засушенный лютик, слегка обуглённый по краям — он сорвал его у костра ночью, я уверена.
— На память, — шепчет он. Голос почти не слышен, как ветер.Я киваю. И прячу цветок в книгу, между страницами, где был наш первый монолог на двоих. Там, где я ещё не знала, что сердце может стучать дважды.
---
Она стоит чуть поодаль. Как будто боится — нет, не испачкаться, она боится привязаться. Слишком гордая. Слишком Эльвира.
— Ну что, фон Нуравель, довольна? — бросает она, не глядя в глаза. — Наигралась в человечка?
Я иду к ней. Медленно. Мягко.
— Знаешь что? Да.Сама не ожидала, как легко это произнеслось. Ни страха, ни злости. Только тепло и — какое-то… освобождение.
Она морщится. Но в уголках губ дрожит нечто неуловимо трогательное. Почти улыбка. Почти признание. Почти дружба.
— Пиши, дура, — бормочет она.— Только если ты начнёшь первой, — отвечаю и дотрагиваюсь до её плеча. Легко. Она не отстраняется.
Маленькая победа.
---
Он ждал у дуба.
Старого, покрытого мхом, склонившегося немного в сторону, словно слушающего.Там, где он впервые вышел из сумрака, когда я положила венок на пень и не знала, что это — зов. Или судьба.