Эдгар был в чёрном. Плащ лёгкий, летний, но всё равно казался вне времени. Как и он.Он засунул руки в карманы, лицо полутенью. Но глаза... горели.
— Готовь чемодан, — произнёс он. — Через неделю заеду за тобой.
— Куда? — я вжимаюсь в себя, замираю.— К чёрту на рога. Или в Париж. Ещё не решил.
Я засмеялась. Так, как только можно смеяться в конце лета, когда всё внутри — солёное, живое, горькое и сладкое сразу.
— Ты испортил мне всю одинокую вечность, — шепчу, вцепившись в его плащ, который пах дождём и затмениями.
— Знаю, — отвечает он, прижимая меня к себе так, что исчезает весь мир, кроме его сердца, которое тоже почему-то бьётся.
Я чувствую его губы у своего уха.— И это только начало, Элеонора фон Нуравель.Моё имя из его уст — звучит как магия.
---
Потом — всё рушится разом. Объявляют последний сбор. Родители собирают чемоданы. Кто-то плачет, кто-то держится до последнего. Кто-то уже по дороге — смотрит в окно, держит лютик и шепчет: «Я не забуду».
Мы стоим с девочками у ворот. Пятеро. Обнимаемся. Долго. Молча. У каждой в глазах — отражение другой. Слезы, которые текут без разрешения.
— Мы будем писать, — говорит Лера.— И встречаться — каждое лето, — добавляет Надя.— Я сохраню всё — даже конфеты от Гали, — шепчет Лена.— А я сохраню вас, — говорю я.И понимаю: это было настоящее.
---
Машина мягко покачивалась на разбитой просёлочной дороге. Солнце золотыми брызгами ложилось на пыльные поля, и вся земля казалась выжженной, как после великого сражения. За окнами мелькали полосы жухлой травы, перелески, одинокие коровы, проволока вдоль обочины — будто декорации медленно откручивались назад, возвращая меня в обычную жизнь.
Я прижала лоб к холодному стеклу. Оно было прохладным, почти ледяным, и я подолгу держала лоб, словно так можно было успокоить это странное чувство в груди. Оно не отпускало: теплое, острое, колючее, как еловая лапа в сердце. Я ещё не знала, это грусть или надежда.
Мама молчала. Обе мы молчали, и только радио бубнило что-то фоном. Её пальцы стискивали руль — костяшки побелели, ногти впились в кожу. Она не любила дороги, особенно такие. И, думаю, не любила то, с чем я теперь возвращалась.
— Ты… повеселела, — наконец сказала она. Голос был хрупкий, как фарфор. Она бросила на меня быстрый, почти испуганный взгляд.
Я не ответила сразу. Только улыбнулась в окно. Последние ворота "Артека" — резные, с облупленной краской, заросшие плющом — исчезли за поворотом, как дверь, которая медленно, но навсегда закрывается.
— Да. Это было… интересно, — сказала я тихо.
Интересно?Слишком простое слово для ночей у костра, для света в глазах Эдгара, для шепота ветра в пещере, для смеха девочек, для крови, обрядов и моего нового "я".Но другого слова у меня пока не было. Только это.Интересно.
Мама кивнула. Плавно, осторожно.Она не спрашивала. Она никогда не спрашивала.
А я…Я сама себя не понимала. Не до конца. Но знала, что что-то изменилось. Безвозвратно.
Я сунула руку в карман джинсов и пересчитала свои маленькие сокровища лета.
Засушенный лютик от Коли — сморщенный, тёмный, с одним обугленным лепестком. Я никогда не собирала гербарии, считала это детством. Но этот цветок… Этот я сохраню. Навсегда.
Записка от Нади, вырванная из блокнота. Адрес, криво нарисованное сердечко и подпись фиолетовой ручкой: «Лето не заканчивается, если ты помнишь».
Обломок чёрного камня — гладкий, прохладный, будто недавно вынут из пещерного озера. Единственное, что не исчезло той ночью. Он пах… магией. Или мной.
Я провела пальцами по шее и вынула ожерелье из-под воротника.
Серебро было тёплым. Фамильный герб — чёткий, будто выгравированный недавно.И, главное, оно больше не жгло кожу.Теперь оно приняло меня. Или я — его.
Я прижала кулон к губам. На секунду. Как клятву.Ещё не всё. Это только начало.
— Мама… можно я ещё поеду туда? На следующее лето? — спросила я, почти шёпотом. Как будто боялась разрушить всё — иллюзию, память, хрупкое волшебство внутри меня.
Она вздохнула. Глубоко, медленно, с таким выражением лица, будто я попросила открыть врата ада, а потом ещё и нарисовать на них свой фамильный герб.
Пауза. Тишина между мирами.
— Конечно, дорогая, — сказала она устало.Как будто знала: отказаться от этого меня — уже невозможно.
Комната встретила меня тишиной и пылью.Ничего не изменилось. Ни на миллиметр.Те же обои с блеклыми розами, те же книги на полке в идеальном порядке, те же занавески, пахнущие порошком и летом без магии.
Я бросила рюкзак на кровать. Он был тяжёлый, но не вещами — воспоминаниями.Мама что-то говорила из кухни, но я не слышала. Голоса в голове были громче.Надя, Вова, Эльвира, Коля, костёр, пещера, венок, Эдгар.Всё будто прилипло ко мне, как лунный свет к волосам.