Я включила ночник.Мягкий жёлтый круг лег на подушку, и тени на стенах сразу стали длиннее.Я достала всё из рюкзака и разложила перед собой — как свидетельства лета, которое было слишком невероятным, чтобы быть правдой.И всё же — вот оно. Моё.
---
1. Лютик.Он выглядел… уставшим.Высохший, почти коричневый, хрупкий.Но если присмотреться — жилка на лепестке всё ещё светилась золотым, как солнечный луч, пойманный в ловушку.Я аккуратно положила его в книгу — между страниц, где когда-то был бал в старинном замке.Теперь в этом замке была я.
---
2. Записка от Нади.Смешная, небрежная, вся в сердечках и точках.«Пиши мне! Я на всё отвечаю, даже если будет магическая сова!»Я улыбнулась. Настоящая. Надя.Я знала, она и правда будет ждать. И писать. И верить.
Я достала ручку и аккуратно подписала свой адрес рядом с её.Чтобы не потерять. Чтобы не забыть.Чтобы… вернуться, даже если это будет только через строчку письма.
---
3. Обломок чёрного камня.Он был тяжёлым. Гладким. Почти дышащим.Когда я зажала его в ладони, мне показалось, что я снова стою в пещере —темно, прохладно, и вода шепчет мои тайны.Камень пах страхом. Откровением.И силой.Я не знала, зачем взяла его с собой. Но чувствовала: он мой.
---
4. Ожерелье.Фамильный герб фон Нуравиль.Странно, как быстро оно стало частью меня.Я сняла его с шеи, поднесла к свету.И в этом серебре отражалась уже не просто я.Кто-то новый. Глубже. Настоящая.
---
Я легла на кровать, руки раскинула по сторонам, как будто снова лежу у костра.В голове — смех девочек, пламя, голос Эдгара, шёпот леса, как зов.
“Ты изменилась”, — сказал бы кто-нибудь.Но я не изменилась. Я просто… проснулась.
И теперь — как с этим жить?
Эпилог 2 : Декабрь, поместье Фон Нуравели
Кухня была залита мягким жёлтым светом, как старинное письмо, выцветшее от времени и тепла рук. За окнами — серебро и ледяное кружево на стёклах, пушистый снег, укутывающий поместье, будто кто-то заботливо спрятал его в шкатулку. А внутри… пахло пирогом. Моим пирогом.
Мама стояла на пороге, скрестив руки и с выражением лица, будто перед ней была не её дочь, а ожившая легенда.
— Ты… печёшь? — голос её звучал, как шаг на хрустящем льду: между недоверием и тайным восхищением.
Я аккуратно вытащила из духовки вишнёвый пирог — он был тёплым, почти сияющим, с золотистой корочкой, сквозь которую пробивалась капля красного сока, — но это был не ритуал крови, не древнее заклинание. Это было… уютно. По-человечески. С корицей и сахаром, с ароматом дома, которого раньше у нас, кажется, не было.
— Ну да, — я улыбнулась и поставила пирог на подставку. — Хотела бы ты попробовать?
Она подошла ближе, будто опасаясь, что пирог может оказаться иллюзией, фокусом или вообще кулинарной ловушкой из других миров. Морщась, отломила уголок, положила на язык.
— Съедобно, — хмыкнула она. — Для первого раза.
Я закатила глаза, но в груди что-то согрелось. Она съела. Это была похвала.
В этот момент что-то мягко ударилось в окно. Мы обе обернулись. На стекле — снежок. Один. Округлый. С комочком бумажки внутри.
---
Они приехали… всей стаей, как будто за лето не прошло и дня. Машина за машиной, с грохотом, смехом, криками. Снег тут же превратился в поле битвы — они выпрыгивали с мешками, коробками, подарками, носками, пирогами, свитерами и фейерверками.
Первая выскочила Надя — в ярко-рыжей шапке и с шарфом, больше напоминающим ковёр. За руку её держал Коля, краснеющий так, будто всю дорогу репетировал этот момент.
— Смотри! — закричала она и показала на варежки Эльвиры.
Эльвира действительно стояла у машины, в чёрной бархатной шубе до пола (как будто сбежала с викторианского бала), но на руках у неё были ярко-розовые варежки с нашивками в виде котиков.
— Подарок от Нади, — буркнула она, краснея. — Заклятие снятия вкусовых претензий ещё действует.
Галя и Лена тащили огромного плюшевого оленя, по пути теряя с него глаз и ветку.
Дима и Вова с подозрительно тяжёлым рюкзаком за спиной выглядели как два героя мультика про катастрофу: что-то внутри этого рюкзака дёргалось и пищало. Возможно — петарды. Возможно — артефакт, который они забыли выключить.
И он.
Эдгар стоял на фоне метели, неестественно прямой, в тёмном плаще и… венке из сухих летних цветов, который, казалось, пережил и пещеру, и грозу, и смерть, и сентябрь.
— ФОН НУРАВИЛЬ! — закричал он в сторону дома, раскинув руки. — Ты ОБЕЩАЛА! ЦЕПЬ и ОЗЕРО! Где МОИ розочки на гробу?!