Хорошей утоптанной дороге, на которую я наткнулась к концу второго дня, я обрадовалась, как обрадовалась бы желтой машинке с шашечками, терпеливо ожидающей, чтобы отвезти домой. Если дорога, значит, где-то есть город или деревня. А там цивилизация, телефон, еда, душ и прочие блага…
Радость длилась недолго. После пары километров под палящим солнцем я села прямо в пыль и больше не вставала. Там меня и нашли загонщики. Если честно, в тот момент я бы сама им попросилась в рабы, не нужно было даже ошейник надевать – с разбегу прыгнула бы в телегу.
Пришла я в себя, лежащей на каком-то матраце с непонятной бижутерией на шее в окружении нескольких женщин. Те о чем-то тихонько переговаривались. Плюс – увидев, что я проснулась, они дали мне бутылку с водой и кусок пирога, который я проглотила в один кусь. Минус – женщины разговаривали на незнакомом языке.
То есть, абсолютно незнакомом.
Не напоминал ни английский, ни испанский, ни французский, ни даже китайский, которого я не знала, но представление об иероглифах имела.
Походу, отлетела от лагеря я реально далеко…
На привале ко мне подошли два мужика бандитской наружности. Один из них в руках держал что-то вроде учетной книги. Я сразу смекнула: сейчас будут пытать, кто я и откуда. На первый вопрос я интуитивно назвала свое имя, немного подправленное – Мира Хард, сократив Мирослава Хардченко до приемлемого минимума. На второй махнула рукой в сторону леса, а когда мужчина произнес еще одну абракадабру, радостно кивнула головой.
Так я и оказалась Мирой Хард из Громли. Потом я узнала, что Громли – городок за лесом. Видимо загонщики решили, что я заблудилась. На мою странную одежду и обувь никто внимания не обратил. К тому времени я была такой грязной, что цвет костюма стал равномерно черным, а на кроссовки налипло столько грязи, что они стали похожи на галоши, или скорее лапти, в которых здесь щеголяли самые бедные слои населения.
Кстати, на женскую и мужскую одежду разделения не было. Точнее было, но без фанатизма. В телегах сидели женщины и в юбках с запахом, и в брюках, и даже в шароварах. Но большинство всё-таки было в платьях.
В небольшой городок мы приехали к вечеру. Караван рабов пополнился двумя древними старухами и заплаканной молодой девушкой. Подсадили её к нам в телегу. Звали её Мерит и продал её в рабство брат. Естественно, узнала я об этом гораздо позже, а пока на все вопросы отвечала «да» или кивком головы. В этом же городке нас загнали в баню, выдали однотипные серые сарафаны с непонятной буквой на спине – нечто среднее между загогулиной и буквой Q, и кожаные открытые сандалии. Я была рада избавиться от спортивного костюма, кроссов и помыть, наконец, голову. Два дня блужданий по лесу и два дня в пыли дорог превратили меня в замарашку похуже местных нищих.
Впрочем, бомжи тут, оказывается, тоже были и были нарасхват. Одного бедолагу просто сцапали у какого-то храма – не повезло парню на костылях: пока остальные умело слились, он не успел, так как действительно был калекой.
Вообще, традиция наряжать рабов в строгий корпоративный лук полностью себя оправдывала – теперь мы выглядели, как унылая олимпийская команда по синхронному нытью. Такую орду ни перепутать, ни потерять. Пять телег стенающих, воющих, причитающих особ в серой униформе с гарнитурой в виде кольца на шее. Ну просто загляденье.
Тот самый городок, родина Мерит, стоял почти на границе. С кем – неизвестно: мой словарный запас тогда был уровня «здравствуйте-поесть-туда?». Потом караван сделал разворот и покатил обратно, но для разнообразия – другой дорогой. Новых «новоприбывших» стало в разы меньше; в некоторых селениях «живой ассортимент» ещё подкидывали, но чаще мы пролетали мимо транзитом, несолоно хлебавши.
Отоспавшись и отъевшись, я принялась крутила головой в разные стороны, впитывая в себя новый мир и офигевая от здешних порядков.
Меня не трогали, то ли считали, что ошейник является лучшим охранным девайсом, то ли, что вероятнее, никому не было никакого дела до очередной единицы рабской массы. А пока я преобразилась в самую тихую, послушную и невидимую рабыню во вселенной. Такую смиренную, что сама себе стала противна. Никогда не думала, что умею так прогибаться. Но, как говориться, хочешь жить – и не так раскорячишься.
Молчу, улыбаюсь, ресницами хлоп-хлоп, уши – локаторы: ловлю чужие обрывки разговоров, пытаюсь на пальцах распознать местный тарабарский. Из открытых фраз – пока лишь базовый набор: «доброе утро», «пора есть», «пойдёшь в туалет?». Насколько хватило памяти, запоминала названия городов, сёл, речек и имена невольных соседушек. А в душе ныла, проклинала себя: за невнимательность, за рассеянность, за то, что не воспользовалась мощнейшим ресурсом – женской интуицией. Той самой, которая стучала в мозг, мигала красной лампочкой, верещала сиреной, размахивала флажками…