— С каждым разом видения становятся сумбурнее, и всё чаще появляются символы, к Христианству вроде бы никакого отношения не имеющие.
— Какие?
— Например, этот, — отец Энтони ткнул пальцем в изображение почти расчленённого тела. — Или столбы, обвитые змеями…
— Вход в другой мир?.. В древнем Вавилоне два столба символизировали дуальность — своего рода равновесие между мирами. Считалось, что, пройдя сквозь них, человек мог попасть в потусторонний мир. И змеи во многих древних религиях считались символом потустороннего мира…
— Мне это непонятно. В чём смысл этих посланий? Если предупредить, то о чём?
Я задумчиво перебирала листы.
— Один лист — одно видение, верно? Получается, образы растерзанных тел он "видит" каждый раз. В "Откровении" точно нет ничего, что можно было бы с этим связать?
Отец Энтони удручённо вздохнул.
— Разве что символическое изображение жертв бесконечных войн, которые должны последовать за появлением Красного Всадника…
Но большая часть реплики прошла мимо моего сознания, зацепилось единственное слово:
— Жертв…
Одни и те же символы на разных листах были изображены немного по-разному. На листе, что держала я, истерзанное тело было выведенно точнее, чем на остальных. Здесь оно не казалось расчленённым — вспорота была только грудь, а рядом с неестественно вывернутым плечом виднелся крошечный комочек.
— Что это?
Прищурившись, отец Энтони склонился над листом, и догадка вырвалась у нас одновременно:
— Сердце…
— Жертвоприношение, — пробормотала я. — Как у ацтеков и майя…
Меж бровей отца Энтони залегла складка.
— Я отправлюсь в монастырь раньше, чем собирался. Если в этом месяце видение Патрика повторится, я хочу быть при этом.
— Пожалуй, я тоже сделаю копиии с этих листов, — решила я. — И, наверное, составлю вам компанию за расшифровкой символов… Конечно, если мне будет позволено остаться на территории монастыря.
— Можно поговорить с аббатом. Не думаю, что он будет против. Вы ведь сможете появляться так, чтобы остальные братья не знали о вашем присутствии?
— Я привыкла ходить между дождевыми каплями, — улыбнулась я.
[1] "Dom" от латинского "dominus" (господин), традиционное название монаха-бенидиктица.
Глава 15
Отложив очередной свиток, я откинулась на спинку кресла и прислушалась. В монастыре царил покой. Ни шороха сандалий преподобных братьев, ни шелеста одежд, ни пения псалмов… Впрочем, это ненадолго. Через пару часов зазвонят к заутрене, и братия потянется на общую молитву, словно стая больших сонных птиц. Я не раз наблюдала за ними, притаившись в тени цветущих яблонь.
Аббат Джозеф взял с меня торжественное обещание, что моё присутствие на территории монастыря никоим образом не нарушит покоя не посвящённых в тайну братьев. Выполнить это обещание не составляло труда. Братья были слишком заняты мыслями о божественном и не замечали лёгкую тень, иногда скользившую за ними по мрачным коридорам. Отец Энтони только укоризненно качал головой:
— Что за ребячество, дочь моя? Разве мы здесь для этого? Что если вас увидят?
Но мне было любопытно взглянуть ближе на эту жизнь, полную смирения и покоя, на людей, добровольно отказавшихся от радостей и суеты мирского существования. Ежедневный распорядок братьев определялся уставом св. Бенедикта, составленным ещё в шестом веке для тех, кто решил посвятить себя монашеской жизни. Молитвенное правило по шесть раз в день и обязательный физический труд дополняло "summum silencium" или "великое безмолвие", царившее в монастыре с предпоследней службы вечером до полудня следующего дня. В это время братья погружались в "духовную купель молчания, чтобы расслабить мышцы своей души", как объяснил аббат Джозеф. Отец Энтони и я были освобождены от необходимости совершать это погружение, а вместе с нами из "купели молчания" время от времени выныривали аббат Джозеф, брат Клеомен и иногда брат Томас. Монастырская библиотека оказалась достойной уважения — такого скопления старинных книг и рукописей в одном месте я ещё не видела. Но иногда я всё же наведывалась в оставшийся без присмотра архив отца Фредерика и к профессору Вэнсу. В остальном я торчала в монастыре почти безвылазно — к крайнему неудовольствию Доминика.
Вот уже более двух недель мы ломали головы над символами из видений маленького полудемона. Разгадать некоторые было легко, с другими приходилось повозиться, но общий смысл посланий оставался за пределами нашего понимания. Я считала, что никакого "общего смысла" нет вовсе, а сами "послания" — хитроумная уловка враждебных сил запутать ничего не значащими символами. Но моего мнения никто не разделял. Вера братьев в благую весть, исходившую от отпрыска демона, была абсолютной. Отец Энтони, поначалу только сочувствовавший мальчику, очень скоро проникся к нему не меньшим доверием, чем почтенные братья. Меня демонёныш настораживал как никогда.