мои надежды не оправдались, и виноват в этом был Лодовико. Уступив уговорам, Акеми позволила ему сопровождать себя, и Лодовико жестоко оскорбил мудрецов.
— Теперь они отказываются говорить, — призналась Акеми. — Должно пройти время, пока они забудут.
— Что нужно было сделать, чтобы настолько вывести их из себя? — набросилась я на Лодовико. — И это сейчас, когда нам так нужна их помощь!
— Вывести из себя? Их счастье, что не вышел из себя я! Это развратные сатиры, а не мудрецы. И mi amore ещё хотела отправиться к ним без сопровождения!..
Видимо, исчерпав запас подходящих для ситуации слов на английском, Лодовико завершил тираду страстными итальянскими ругательствами. Слегка сбитая с толку, я недоумевающе повернулась к Акеми. Та лишь пожала плечиком.
— Знаешь, почему сейчас они обитают в горах, а не в воздушном чертоге, как и положено мудрецам? — снова перешёл на английский Лодовико. — Они были изгнаны после того, как один из них сорвался со своей небесной колесницы, засмотревшись на водное отражение смертной девушки.
— Сэннины почитают женскую красоту, — согласилась Акеми. — Но их поведение всегда безупречно.
— Безупречно? Эти полусонные твари таращились на тебя даже сквозь опущенные веки!
— Я не одобряю твоей вспыльчивости, дорогой. И не нахожу оправдания грубости, которую ты позволил себе в общении с мудрыми.
— Ревновать к еле живым сонным старцам, — фыркнула я. — По-моему, это слишком даже для твоего темперамента.
Лодовико состроил желчную гримасу.
— Какие ещё старцы? Они юны, как зарождающийся день!
— Медитативный сон в пору, когда всё живое умирает прежде чем возродиться вновь, возвращает мудрецам молодость, — пояснила Акеми.
— Как змеи, меняющие кожу, — прошипел Лодовико. — Недаром обитают в пещере…
Укоризненно сверкнув на него глазами, Акеми обратилась ко мне:
— Прости, что не могу сообщить ничего полезного.
— Почему же нет? Ты могла бы, например, сообщить, где их найти. Обещаю, что меня во время визита к ним сопровождать никто не будет.
— А вот это глупо, — тут же вмешался Лодовико.
Акеми раздражённо тряхнула чёлкой.
— Нет, не могла бы. И не настаивай.
— Для чего тебе все эти тайны, Акеми? Собираешься забрать их с собой в небытие, куда, не исключено, все мы отправимся очень скоро? Я ведь спрашиваю не из любопытства…
— А меня, признаться, оно так и разбирает, — неожиданно перебил Лодовико. — Ты появляешься здесь раз за разом, когда тебе нужны сведения. Мы же не знаем о тебе ничего — даже имени того, кто тебя обратил. Ты молчишь о своих тайнах, так почему требуешь откровенности от других?
— Имя того, кто меня обратил, не поможет предотвратить апокалипсис.
— Всё дело в доверии. Почему мы должны верить тебе, если ты не готова верить нам?
Я покосилась на Акеми — её лицо было безразличным. Лодовико говорил от себя, и руководило им, конечно, любопытство, а не обида за недостаток доверия. Но чем я на самом деле рисковала? Судя по всему, эти двое существовали друг для друга, просто наслаждаясь этим и не вступая ни в какие посторонние дрязги. Возможно, моё признание ничего не даст, а, может, всё же убедит их обоих в том, насколько тайны и попытки их сохранить бессмысленны на пороге надвигающегося Конца.
— Меня обратил Арент.
— Madonna mia! — выпалил Лодовико. — Этого я не ожидал! Арент?.. Какими травами ты опоила этого изверга, чтобы он настолько забылся?
Акеми хлопнула его по руке, я с трудом сдержала улыбку, но Лодовико на этом не успокоился:
— Теперь понятно, почему ты не боишься Эдреда, poverina[1]. Честное слово, с поклонниками тебе не везёт. Но всё же — Эдред? Неужели не нашлось никого более вменяемого?
До сих пор я не опровергала предположений Лодовико о том, что Эдред — мой избранник, но сейчас решила включить в счёт откровенности и этот пункт:
— Нет, не Эдред. Доминик. Ради него я согласилась на бессмертие, которое всегда считала проклятием. Оно и не было ничем другим, пока рядом находился Арент. Мне удалось бежать, но каждое мгновение моего существования с тех пор пронизано страхом, что рано или поздно он меня найдёт. Если это произойдёт, я первая буду молить о конце света. Но мне непонятно, почему ваши попытки предотвратить его настолько слабы.
Видимо, Лодовико был действительно ошарашен, потому что, против своего обыкновения, даже не перебил на полуслове, а дождался, пока я закончу:
— И каким образом тебе удаётся скрываться от своего padroncino[2], piccolina? Я думал, это невозможно…
Удлинённые веки Акеми вдруг взлетели вверх, словно она очнулась ото сна.