Я не сразу заметила стоявших поодаль аббата и отца Энтони, ненароком смахнувшего слезу. И меловое личико Патрика, и бережно поддерживавшего его брата Клеомена, и тихо читавшего молитву брата Томаса… И Винсента, прислонившегося к стволу дерева и смотревшего куда-то мимо нас… Доминик наконец обрёл дар речи и прошептал:
— Идём…
Не выпуская меня из кольца рук, он торопливо кивнул преподобному отцу и братьям, и мы закружились в вихре. Круг уже был очерчен, мне понадобились доли секунды, чтобы восстановить непрерывную линию. Ещё быстрее я сорвала с запястья часы… Но действия Доминика меня удивили. Ни бешеных объятий, напоминающих стихийное бедствие, ни прожигающих кожу поцелуев. Он лишь очень бережно взял в ладони моё лицо и чуть ли не с благоговением начал рассматривать его, словно последний раз мы виделись лет двести назад. Я попыталась было заговорить, но Доминик тут же прильнул к моим губам. Я прижалась к нему теснее, но он уже оторвался от моих губ. Тонкие пальцы погладили шрам, в желтоватых глазах вспыхнула ярость, и, наклонившись, он мягко поцеловал почти затянувшийся рубец.
— Боль давно прошла… — ободряюще заверила я.
— Моя — нет, — он снова провёл губами по шраму. — Говорят, страсть — один из видов безумия, а без страха потерять невозможно по-настоящему любить. Если так, даже не знаю, как назвать то, что внушаешь мне ты… Сумасшествие — ничего не значащее понятие по сравнению с тем, что происходит со мной. Страх… Я боялся за тебя, пока ты была смертной. Сейчас это — агония, от которой…
Я порывисто бросилась ему на шею, и Доминик с глухим стоном прижал меня к груди.
— Ты в самом деле доводишь меня до безумия. Едва обретя бессмертие, ты успела побывать в переделках, о которых другие не имеют представления и через несколько столетий существования…
— Я же предлагала хорошенько подумать, прежде чем меня обращать.
Доминик хрипловато рассмеялся и, приподняв мою голову за подбородок, с притворной суровостью сдвинул брови. Улыбнувшись, я легко порхнула поцелуем по его губам. Глаза Доминика потемнели, в них появился диковатый блеск.
— Теперь хотя бы нет нужды болтаться по окрестностям, борясь с собой и выжидая, когда ты проснёшься. Ты и представить не можешь, каких мучений мне стоило видеть тебя в постели — так близко, но в объятиях сна, а не в моих.
— Не так-то уж ты и считался и со сном, и с его объятиями… — шутливо начала я, но губы Доминика уже горячо прижались к моим…
Обняв меня за плечи одной рукой, Доминик любовно водил пальцами другой по моему лицу, шее, груди… Светящаяся голубоватым светом трава привычно колыхалась вокруг наших обнажённых тел. Мы были в измерении, где небо мерцает мириадами зеленоватых огоньков, напоминающих сияние светлячков — нашем любимом. Рассказать о том, что со мной произошло, получилось не сразу. Осыпая поцелуями, Доминик сбивчиво задавал вопросы и тут же впивался в мои губы, не давая произнести ни слова. И уже много позднее, когда мне, наконец, удалось заговорить, он то и дело наклонялся, чтобы поцеловать моё плечо или шею, гладил по щеке, проводил ладонью по волосам. По всей видимости, им владела неодолимая потребность так или иначе притрагиваться к моему телу. Отвечая на его ласки, я поведала полуправдивую историю своего пленения и освобождения. Умолчала о пиктограммах Эдреда, удерживавших меня в расставленной для него ловушке. Не призналась и в том, что он сам нашёл меня в нашем мире. Якобы отправившись к Эдреду, чтобы спросить о лабиринте призраков, я попала под действие заклинания, которое предназначалось для него. Сильно ослабленная заклятием, долго не могла вырваться, но потом мне это всё же удалось… Наверное, Доминик не заметил, насколько сильно стиснул моё плечо, когда я рассказывала о споре из-за меня между Четом и Колетт.
— Чёртово отродье!
— Не волнуйся, я за себя отомстила. Видел бы ты их лица, когда я вернулась, чтобы разрушить ловушку. Они даже не…
— Ты вернулась туда?!
Осознав оплошность, я напустила на себя самый непринуждённый вид, на какой была способна.