— Хорошо. В чём заключается испытание?
Кардинал замолчал, словно поперхнулся собственными словами, и кивнул одной из монахинь. Не без опаски подойдя ко мне, она быстро залопотала что-то по-итальянски, указывая на "кресло подсудимого". Я опустилась в него, не обращая внимания на причитания отца Фредерика, полностью перешедшего на франзузский и заклинавшего меня уйти. Лицо аббата Джозефа было белым, и во мне пробудилось любопытство: какое же испытание можно придумать, чтобы проверить на крепость подобное мне существо? Между тем, уже три монахини суетились возле меня. На моих запястьях чуть выше часов Винсента защёлкнулись широкие, прикреплённые к подлокотникам кресла металлические браслеты. Напротив остановился служитель. Совсем молодой и на вид очень хрупкий, он смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Взгляды остальных тоже были устремлены на меня, старик с ехидным лицом даже подался вперёд, и тогда кардинал тожественно объявил:
- Cominciate![3]
Молодой служитель принялся нараспев произносить строки на латыни, и, хотя я понимала большую часть слов, общий смысл был мне непонятен. Что-то вроде призыва сбросить путы, расправить крылья, вырваться из-под гнёта… В какой-то момент мне показалось, что мои "наручники" начали нагреваться, а через несколько секунд, я в этом убедилась. Вскоре они накалились настолько, что стали очень чувствительно жечь кожу. Я покосилась на кардинала. Это и было испытанием? Полюбоваться, как мои руки пойдут волдырями? Но старческое лицо не выражало ничего. Отец Фредерик отвернулся, сжав побелевшие губы. Аббат Джозеф что-то беззвучно шептал. Песнопения служителя становились громче, ему вторили монахини… Наручники уже изменили цвет, раскаляясь всё сильнее. Боль постепенно становилась невыносимой, и во мне начал разгораться гнев. Какого дьявола я в самом деле торчу здесь, выставленная на всеобщее обозрение, словно дикий зверь? И я даже не уверена, стоит ли мучений помощь этих святош! И неужели можно ожидать, что они действительно станут союзниками "врагов человеческого рода", будут искренне защищать нас от силы демонических заклинаний? Да и кто поручится, что они попросту не сбегут, увидев вырвавшиеся на свободу полчища демонов? Ведь сойтись с ними в открытой схватке — совсем не то, что мучить в застенках инквизиции низших существ моего мира… Ничтожные, трусливые и злобные создания, именующие себя людьми!.. Ярость захлёстывала меня волнами, я с ней едва справлялась, избегая смотреть на своих мучителей — любопытство на их лицах наверняка бы привело меня в неистовство. Но это не помогало. Ощущение реальности меня оставляло, даже боли я уже не чувствовала — только чёрную жгучую ярость. Она как будто отодвигала сознание в тень, уступая место другой сути, не имевшей ничего общего с разумом… Почему я вообще должна это выносить? Что мешает мне вырваться, сбросить с себя эти путы? Голос служителя, читавшего заклинания, стал заметно слабее. Я подняла на него затуманенный взгляд и увидела… КРОВЬ. Она сочилась из его порезанных запястий, стекала по ладоням и мерными каплями падала на пол… У меня потемнело в глазах. Я чувствовала, как оскаливаются зубы, как тело сжимается, готовясь к прыжку… Кресло затрещало и распалось на куски, когда я оторвала подлокотники вместе с обхватившими руки "браслетами" от сидения. К тому моменту я уже наблюдала за собой со стороны, практически не ощущая собственного тела. КРОВЬ… Наконец-то я смогу припасть к горлу смертного и узнать её настоящий вскус! Наконец-то…
Но внезаппно в моём почти отключившемся сознании настойчиво забилась мысль: "Остановись, остановись, остановись!". По какой-то причине мне нельзя нападать на этого смертного — ни на одного смертного вообще. Потому что иначе… иначе я потеряю способность прикасаться к освящённой земле… не смогу носить часы Винсента… и тогда ничто не защитит меня от… Помимо воли с губ сорвалось имя, внушавшее мне больший ужас, чем конец света:
— Арент…
Сознание прояснялось быстро, ярость прошла ещё быстрее, осталась только боль от раскалённых пут… Я обвела растерянным взглядом ряды собравшихся. Служитель всё ещё бормотал латинские слова. На посеревшем лице выделялись испуганные глаза, кровь продолжала стекать по пальцам на пёстрое ковровое покрытие. Но вот он покачнулся и начал оседать — я подхватила его, не дав коснуться пола. Кровь запачкала мою светлую юбку, расплывшись по ней безобразным пятном.