— О чём он говорил? — Доминик уже стоял возле тибетца.
— Ты… ты чуть не убил его…
— А с тобой доведу дело до конца! О чём были его последние слова?
— Я скажу, но не потому что боюсь тебя, а потому что он приказал. Ни ты, ни она не должны искать с ним встречи — больше он вам не покажется. Но, когда пробьёт час, учитель будет там, где распахнутся ворота…
— Что ещё? — рявкнул Доминик. — Что он лепетал о Зеркале Бытия?
— Н-ничего… Только что видения — лишь отражение реальности… Изменится реальность — изменится и отражение…
В глазах Доминика снова полыхнуло бешенство, но я поспешила вмешаться:
— Думаю, нам пора возвращаться. Рассвет уже близко.
Я немного опасалась за сохранность Лодо, но Доминик повёл себя безукоризненно: приземлившись у подножия горы секундой позже нас с Питером, небрежно толкнул тибетца прямо на руки последнего…
Пока я прощалась с Питером и обоими профессорами, Доминик не произнёс ни слова. Но когда мы оказались в кольце освящённой земли, вцепился в меня так, словно я могла сиюминутно дематериализоваться подобно гомчену.
— Ты ведь не поверил ему в самом деле… — прошептала я. — Если я и была предназначена Аренту, что с того? Реальности, в которой он может быть рядом со мной, нет и никогда не будет.
Доминик сильнее прижал меня к груди.
— Знаю, об этом не следует и думать, потому что при одной мысли… Стоит мне представить рядом с тобой другого — и рассудок погружается во мрак…
Обхватив ладонями пепельное лицо, я горячо поклялась:
— Я не вижу своего существования без тебя, а твоего — без меня. Это — единственная реальность, которую я знаю и которую хочу знать…
Губы Доминика оборвали мою тираду, но я была готова повторять её снова и снова, как заклинание. Может, тогда исчезло бы это леденящее чувство, сковывавшее даже под жаркими поцелуями Доминика… Я не хотела показывать, в какой ужас привели меня слова гомчена — ужас настолько безысходный, что, вспомнив о надвигающемся Конце, я почувствовала облегчение. Ведь если все реальности перестанут существовать, среди них наверняка окажется и та, в которой тибетский налъорпа видел меня в объятиях Арента…
[1] Цавай (тибетск.) — духовный отец.
Глава 22
Говорят, чем ближе конец, тем быстрее течение времени. По-моему, это так и есть… Мне всё чаще казалось, что я несусь в утлой лодчонке по бурному речному потоку навстречу неизвестно чему и только воображаю себя кормчим. Впереди слышен шум водопада — он обрушивается вниз с невероятной высоты — а я даже не пытаюсь повернуть назад, понимая, что это всё равно невозможно…
После малоприятной встречи с тибетским мудрецом мы с Домиником почти не разлучались. Это походило на безумие. Расставаясь на несколько минут, чтобы утолить жажду, мы бросались в объятия друг друга с такой одержимостью, как если бы до этого не виделись несколько столетий, а после собирались расстаться ещё на столько же. Доминик совсем забросил общение с другими бессмертными, я один раз ненадолго навестила Патрика… Но ночи, отчаянно счастливые, насколько это было возможно в нашей ситуации, летели одна за другой с пугающей быстротой. Июль наступил прежде, чем я успела распрощаться с июнем. Я снова увиделась с Юнг-Су… С той ночи прошло уже почти две недели, а я так и не решилась рассказать Доминику, о чём говорила с принцем…
Воздух взорвался раскатами музыки, бешеными гудками и пронзительным визгом: по улице нёсся джип, из его окон тянулись руки, сжимавшие бутылки с пивом. Проходившие мимо парни проводили джип свистом и поощряющими воплями. В Скарборо бурно отмечали Праздник Моря. Алкоголь тёк рекой, туристы и местное население не стеснялись отдавать ему должное. Я стояла перед входом в театр Стивена Джозефа — здесь мы договорились встретиться с Патриком. Когда последний раз виделась с ним в монастыре, Патрик взял с меня торжественное обещание, что я навещу его в Скарборо этой ночью. Доминик, услышав о моих планах, недовольно нахмурился.
— Тебе не приходило в голову, что он может к этому привыкнуть? Или ты обещала наносить визиты этому отродью, пока ему не надоест?
Я очень естественно округлила глаза.
— Конечно, нет! Как ты себе это представляешь?
— Совсем не представляю. А ты?