— Нет! — она направилась к нему, — Ты не должен был залезать в джакузи к Ванде.
— Мы просто разговаривали. Ты это знаешь. Ты же наблюдала, — он раздраженно на нее посмотрел, — как ястреб.
Она фыркнула:
— Я смотрю, ты избавился от отвращения. Или это только ко мне ты его испытываешь.
— Я никогда не чувствовал к тебе отвращения! — он оттолкнулся от стены, — Ты просто меня сильно запутала. Все эти мысли о солнце и пляже, холодный шоколад, чертов пульс. Как так получается, что ты мертвая, а пульс у тебя все еще есть?
Она уперлась руками в бедра, грудь вздымалась с каждым гневным вздохом:
— Я не мертвая.
— Живой мертвец тогда, если это помогает чувствовать себя более похожей на человека, — он подошел к ней и отодвинул ее халат с одного плеча. Он проигнорировал ее вскрик и прижал два пальца к сонной артерии. Ее пульс бил по его пальцам.
— Ну и как? Я все еще мертвая?
— Нет, — черт возьми, как он мог отвернуться от нее, если она живая, — На самом деле, твое сердце бьется слишком сильно.
— Может быть из-за того, что я злая, — она приподняла брови, — или возбужденная.
Он опустил руку и отступил:
— Как?
— Как я могу быть возбужденной? — она склонила голову набок и изучающее посмотрела на него. — Ну, я наедине с самым сексуальным мужчиной на Земле, и уже прошло пять лет с тех пор, как я…
— Я имею в виду, как такое возможно, что у тебя есть это чертово сердцебиение?
— Ну а почему нет? Я хожу и разговариваю, я представляю тебя обнаженным. Как бы я это делала. Если бы мое сердце не качало кровь в различные части моего тела?
Кровь приливала к определенным частям его тела. И то, что она смотрела на его трусы, только заставляло ее приливать быстрее. Пять лет?
— Что происходит с тобой днем?
Она вздохнула:
— Когда солнце всходит, мое сердце останавливается. Когда солнце заходит, это как дефибрилляция. Все резко приходит в движение.
— Похоже, что это больно.
Она медленно улыбнулась и развязала пояс халата:
— Да, но эта боль так приятна.
О, искушение. Он смотрел, как ее халат медленно сполз на пол и остался лежать рядом с его полотенцем. Поднимая глаза на ее лицо, он задержал взгляд на ее майке. Она обтягивала ее грудь, ткань была почти прозрачной. Ее соски выделялись темными пятнами. Ему надо было только протянуть руку, чтобы они напряглись. Поправочка. Ему было достаточно только посмотреть на них. Прямо на его глазах они затвердели, его пах повел себя таким же образом — выпуклость в его трусах увеличилась.
Она шагнула ему навстречу:
— Ты говорил, что любишь меня. Это правда?
Он прикрыл глаза. Его член ныл, его сердце болело:
— Дарси, тебе нужен кто-то, такой как ты. Кто-то, кто сможет любить тебя и жить с тобой всегда. Я не могу дать тебе того, что тебе нужно.
— Я мне нужен ты.
— Проклятье, — он прошел к двери, — Ты знаешь, я работаю на ЦРУ. Если я начну убивать вампиров, наши отношения станут несколько напряженными, не думаешь?
— Ты можешь уволиться.
И нырнуть в мир вампиров с головой, жить только по ночам. Окружить себя существами, которые считают его закуской:
— Ты просишь меня бросить все.
— Тогда забудь, — она прижалась к двери, чтобы он не смог ее открыть. — Забудь все это «вместе и навсегда». Это редко бывает и в мире смертных.
— Не говори так, Дарси. Ты заслуживаешь того, чтобы быть любимой.
Ее глаза заблестели влагой:
— Мы не всегда получаем то, чего заслуживаем, правда? Я получила это знание слишком большой ценой. Так что теперь я беру то, что могу. Даже, если это всего одна ночь.
Его тело кричало «Да», но он все еще противился. Потому что, черт возьми, одной ночи будет недостаточно.
Она закрыла дверь на замок:
— Одна ночь.
Он прижался спиной к стене. Он сдастся, он понимал это. Как он мог сопротивляться, если хотел ее так сильно? Но, если она думала, что после этого они просто пожмут друг другу руки и пойдут каждый своей дорогой — она просто не понимала, на сколько глубоки его чувства.
В ее глазах промелькнула неуверенность:
— Ты брезгуешь мной?
— Боже, нет, — Нет, раз уж он решил бросить все ради нее. Какая ирония. Сколько раз он был тем, кого устраивали отношения на одну ночь? Может это была расплата? Мысль, что ее устроит одна чертова ночь, ела его изнутри. Это опошляло их чувства, их привязанность друг к другу. Это выводило его из себя.
— Ты боишься меня? — она приподняла подбородок, — Я никогда никого не кусала, и никогда не буду. Я лучше умру.
— Ты не кусаешься? — он прорычал слова.
— Нет.