И что мне теперь делать, когда я знаю, что меня превращают в гея? Возвращаться в детдом?
Мне почему-то вспомнились вкус манной каши с комочками, которую там подавали каждое утро, и скрипучая кровать с железными прутьями. Я увидел белую кафельную стену туалета для мальчиков, в которую вжимают лицом, когда бьют, и почувствовал холодок на затылке.
Уверенно повторил:
- Слава не гей. Они просто родственники.
ВДВшник откинулся на стул и даже отодвинулся от меня – будто сказал: «Иди. Разговор окончен».
Я поднялся и пошёл к двери.
Пацаны за это время сделали двадцать стрелялок из бутылок, но играть мне уже ни во что не хотелось. Я пошёл домой, вежливо попрощавшись с папой ВДВ-шником и мамой-прокурором.
Вечером, сидя на полу в нашей с Мики комнате, украдкой разглядывал его, пока он что-то писал в блокнот, и думал: если в этой семье детей превращают в гомиков, то Мики уже должен быть «того». Может ли он быть гомиком?
Я оглядел стены на его половине комнаты: одни мужики в обтянутых штанишках…
Чтобы зря не гадать, решил спросить прямо.
- Мики?
- Что? – не отвлекаясь от писанины, спросил он.
- А ты гомик?
Он поднял на меня глаза. Усмехнулся:
- С чего такие личные вопросы?
Ну, всё понятно. Чтобы сказать нет, достаточно просто сказать: «Нет». Всё остальное нагромождение слов – это «Да».
Кажется, я в ловушке.
[5]
Последний раз я плакал по-настоящему в шесть лет.
Тогда из детского дома уволилась добрая воспитательница, но дело даже не в этом. Та, воспитательница, тётя Ксана, угощала меня шоколадными конфетами и говорила, что я очень умный. Благодаря Ксане я научился считать ещё до того, как пошёл в школу: когда мы обедали или ужинали в столовой, она перекладывала хлеб из одной тарелки в другую и спрашивала нас: - Если я переложу в эту тарелку два куска хлеба, то сколько здесь получится кусков?
Я считал их пальцами и отвечал:
- Пять!
А кроме меня больше никто не отвечал. Никому не было интересно, да и мне не особо, но Ксана была красивой и вкусно пахла, так что мне хотелось ей отвечать.
Она трепала меня по волосам и говорила:
- Молодец, Ванечка, ты очень умный. Наверное, когда вырастешь, станешь учёным.
Ксана рассказывала нам, что, когда люди становятся взрослыми и заканчивают школу, они могут поступить в университет и получить какую угодно профессию, если будут хорошо учиться. И вообще, если как следует постараться, то можно стать кем захочешь. Она говорила, что вокруг нас простилается огромный мир, в котором можно жить где угодно, ведь на планете больше двухсот стран и шесть материков, и места хватит для всех, и все люди равны, и все люди добрые. Я ей верил.
А потом она решила взять себе ребёнка из нашего детдома. Я умолял её забрать меня, ведь я будущий учёный и единственный из шестилеток, кто умел считать, но она взяла Катю из другой группы, хотя Катя считать не умела. Нянечка сказала мне, что всё из-за того, что я «непонятно кто»: у меня родители неизвестны, плохая наследственность и я больной, а у Кати «всё хорошо».
Ксана говорила, что мир такой большой и добрый, что места хватит для всех, что все люди равны, но она не говорила, что из детдома забирают детей только с «хорошей» историей.
Я сказал ей, что она предательница, а потом проплакал всю ночь, спрятав голову под подушкой. После этого Ксана уволилась, а я больше никогда не плакал всерьёз.
На место Ксаны пришла воспитательница, которая всегда говорила правду. Она говорила, что, когда мы вырастем, половина из нас сопьётся, треть попадет в тюрьму, остальные станут бездомными или покончат с собой. Она говорила, что мир большой, но для нас в нём нет места.
После этого случая я плакал только ради выгоды, или от страха, или от усталости, но по-настоящему – никогда. Оказывается, Лев это раскусил.
Недавно я стащил деньги у Зои Григорьевны. Стащил двести рублей – не знаю, как так получилось. Если я вижу, как что-то лежит без присмотра, мне хочется это украсть. У меня просто такая привычка: заметил что-то ценное – хватай и беги, пока кто-то не сделал это раньше тебя.
На уроке у Зои Григорьевны зазвонил мобильный и она вышла, чтобы ответить. Я заметил две купюры по сто рублей у неё на столе, прижатые учебником по нотной грамоте. В кармане у меня были свои пятьсот рублей – на карманные расходы, но я подумал: семьсот – это лучше, чем пятьсот, и стащил.
Тем же вечером, дома, раздался телефонный звонок. Звонили Славе. Он долго слушал кого-то на другом конце провода, только кивая и повторяя: - Хорошо… Хорошо… Я всё понял…