Когда я вертел его в руках, пытаясь рассмотреть в темноте, заметил, что сбоку расположено что-то металлическое. Потянул – оно поддалось, и из удлинённой нижней части выглянуло лезвие сантиметров в пять. Это оказался складной ножик, замаскированный под нательный крест. Вот так да! Хорошенькие верующие бывают!
Воровато оглянувшись, я убедился, что никто меня не видел, сложил находку, спрятал её в карман и быстро побежал домой.
Ночью сделал вид, что проснулся попить воды, пробрался на кухню и стащил заточку для ножей. Потом, закрывшись на балконе, чтобы никого не разбудить лязгающими звуками, принялся затачивать свой нож. Получилось круто – даже пальцем не дотронешься.
Вернувшись в спальню, спрятал нож под подушку. Решил: завтра днём выйду во двор, и, если пристанут ко мне, вытащу нож и всех порежу. Всех.
Но с ножом под подушкой мне совсем не спалось. Я маялся: завтра или не завтра? Порезать или припугнуть? Всех или кого-то одного? Пока ворочался в постели, уже наступило утро.
Но днём я точно решил, что пойду и сделаю это. Потому что если не сделаю, то впереди опять будет бессонная ночь, и ещё одна мысленная пытка. Лучше уже сделать, чем таскать эту сопливую нерешительность в себе и мучиться.
Выйдя на улицу, не ждал, когда меня заметят, а сам пошёл в сторону пацанов – они сидели на лавочке и пили что-то из банки с лимонадом (в детдоме в такие банки обычно переливали дешевое пиво, чтобы не спалили). Конечно, завидев меня, они развеселились, засвистели, и опять со всех сторон – «вот и гомик» и «голубой идёт». Громче всех было слышно Жору.
Глядя в его глаза, я вдруг подумал, какое у него мультяшное лицо. Совсем обыкновенное, с ямочками на щеках, веснушками и длинными ресницами. И почему-то, когда я заметил это, нож в моей руке дрогнул.
Силой воли я начал возвращать к себе воспоминания прошлых дней: как он называл меня «детдомвоским» и «музыкантиком», идя по пятам, как не в тему хвастался своим отцом ВДВ-шником, как первым начал называть меня пидрилой и голубым, как всем соврал, что я целовался с ним. Только почему-то за секунду до убийства это кажется уже не таким большим, не таким существенным.
- Ты чё? — с любопытством глянул на меня Гренка.
Тогда я вытащил лезвие из креста.
- Ого… Пацаны, у него перо, — предупреждающе сообщил Карась.
Банзай присвистнул.
- На помойке нашёл? — насмешливо спросил Жора.
Я почувствовал противную слабость. Вдруг понял: нож, чтобы убить, должен пробить грудную клетку, а у меня сил на это нет. И лезвие, наверное, слишком слабое.
Карась вдруг сказал:
- Ну, убей нас, если хочешь! – глаза у него при этом смеялись.
- Что, слабо? — издевался Гренка.
Остальные пацаны тоже заулюлюкали:
- Сейчас нассыт в штанишки!
- Ему слабо!
- Вон, ручки задрожали!
- Сюда слабо?! — крикнул Жора, хлопнув себя ладонью по груди — с той стороны, где сердце.
А у меня и правда руки дрожали. Всё вокруг завертелось: смех, вопли эти, корчащиеся от хохота мерзкие лица — окружающее пространство смазалось в одну общую кляксу. Ничего не получалось разглядеть.
- Че вылупился?! — ржал Жора. — Соскучился, гомик?!
Что-то щёлкнуло в голове. Я выкинул руку с ножом вперед и ударил — не глядя.
Жора завопил, начал падать. Глаза у него закатились.
Тогда я понял, что значит фраза: «Гены берут своё». Я дёрнулся с места, побежал, точно зная, куда бегу и зачем. Домой, в ванную, а там — к раковине, отмывать нож от крови и от отпечатков. Я так хорошо выполнил эту работу, будто бы знал, что делать. Будто бы это вшито во мне. Наверное, мой настоящий отец — убийца. А может, и мать тоже.
В мусорном ведре я замаскировал нож под грудой бумаги, потом сел в зале на диван, задрожал и подумал: зачем? Что я наделал? А на фоне мысли: остальные укажут на меня, но пофиг, буду всё отрицать — пускай доказывают. Мне ещё нет четырнадцати.
Долгое время было тихо. Я просидел в напряжении целый час, судорожно поглядывая на часы – всё ждал, что придут полицейские. Дёрнулся, когда дверь начали открывать, но это всего лишь вернулись как-бы-родители с работы. Они ничего не сказали, значит, тоже были не в курсе.
Тот самый телефонный звонок раздался в семь вечера. Кто-то позвонил и рассказал Славе, что случилось. Сначала я не придал значения этому звонку, но, когда на пороге комнаты появился Лев, я понял, что влип. Он никогда просто так на пороге комнаты не останавливается.
Глядя на меня, он молчал, будто ждал чего-то. Я тоже молчал, но старался в его сторону не смотреть. Так минуты две прошло, наверное. Хотя не знаю, может, и меньше. В такой ситуации время превращается в вечность.