- Ну, - начал Лев. – Как себя чувствуешь?
- В смысле? – охрипшим голосом спросил я.
- Мне интересно, как себя чувствует человек, который ножом другого ударил. Как это?
От того, что этот разговор начинался вот так, стало ещё хуже. Всё-таки, когда на тебя кричат, как воспиталки в детдоме – это проще. Если человек орёт, он выглядит полным придурком, и на это проще хрен забить, чем когда тебя вот так – спокойными словами на чувство стыда провоцируют.
- Фигово, - честно признался я.
- Ну, ничего, - неожиданно ответил Лев, проходя в комнату.
Он похлопал меня по плечу, садясь рядом. Сказал:
- Это потому что ты в первый раз. Но будет же ещё второй, третий, правильно? Дальше – проще.
Я удивлённо посмотрел на него. Что он такое говорит?
- Что с Жорой? – спросил я.
- Умер, - буднично сказал Лев.
- Как это… Умер?
- Ну, умер, как многие умирают, когда им вонзают нож в сердце.
Я смотрел на него внимательно, пытаясь понять, шутит он или нет. Хотел разглядеть это в мимике: может, он сейчас улыбнётся и скажет, что прикалывается? Ну, или пускай рассердится и скажет, что специально соврал, чтобы мне стало стыдно. Хоть что-то, выдающее несерьёзность его слов! Но я ничего такого не находил в его лице – ни один мускул не дрогнул, абсолютное непоколебимое спокойствие.
- Ты серьёзно? – всё-таки уточнил я.
- Да. А ты разве не это планировал?
Мне показалось, что я теряю сознание. Даже начал падать вперед, но Лев придержал меня:
- Тише, тише.
- Мне плохо.
- Это нервное. После убийства – нормальное состояние. Говорю же: потом не будет такого. Просто привыкнуть надо.
Я начал глубоко дышать, стараясь прогнать тошнотно-муторное ощущение. Стало чуть легче.
- Что теперь будет?
- С кем? С Жорой? Похоронят.
Снова затошнило. Подавляя эти ощущения, я уточнил:
- Со мной.
- Ничего. Ты же ещё маленький.
- А кому-нибудь что-то будет?
- Славу, наверное, посадят. Но не всё ли равно? Главное, что у тебя всё нормально.
Он поднялся, собираясь выйти из комнаты. Я спросил его вслед:
- Ты что, даже не накажешь меня?
- Нет.
- Почему?
- Не хочу облегчать тебе состояние. Перенесённое наказание даёт ощущение искупления. А ты поживи с этим так.
Он вышел, аккуратно закрыв дверь за собой. Я захотел плакать, но у меня не получилось. Попытался специально спровоцировать себя, тихонько скулил и дышал, как плачущий, но всё равно слёз не было.
Это хуже всего – когда не можешь плакать. В детдоме обычно ревут только совсем малыши, потому что ещё верят, что если заплачут, то им помогут, защитят от чего-то.
Я уже не верил. В детдоме, кто не верят, берут нож.
[8]
Ночью я опять не спал. Ворочался, и как бы ни старался лечь поудобней, матрас казался слишком жестким, одеяло слишком жарким, ночь слишком тёмной, мысли слишком громкими, а жизнь слишком тяжелой. Как будто всё вокруг пыталось усилить мои мучения.
Что я сам про себя тогда думал? Не знаю. Честно говоря, я так мучился, потому что не мог решить, что мне нужно думать.
Я пытался представить масштаб случившегося и пугался собственного поступка. С другой стороны – не всё ли равно? Не надо было ко мне лезть.
Вся эта внутренняя борьба началась только из-за столкновения меня-старого со мной-новым. Я поступил так, как поступил бы прежний Ваня из детского дома, но оценивал случившееся другой человек – новый я.
В детском доме, пырни я кого ножом, точно бы не стал об этом думать всю ночь — там это было в порядке вещей. У старшиков вечно случались какие-нибудь драки с поножовщиной. Правда, чаще всего никто не умирал (хотя и это бывало), но вот скорые к нам каждую неделю туда-сюда катались. Когда случалось подобное ЧП, все ребята и даже работники детдома высыпали на улицу смотреть, как очередного раненого собираются погружать в карету. В детдоме только одно развлечение и было: смотреть как кого-то куда-то погружают. То в скорую, то в катафалк, то башкой в унитаз.
Днём вышел во двор. Пацаны сидели на лавочке возле первого подъезда и о чём-то негромко разговаривали. Жоры среди них не было.
Я молча прошёл мимо, почувствовал, как они проводили меня взглядом. Зато не пристали и ничего тупого не выкрикнули в своей манере. Хоть какой-то плюс в убийствах.
Никуда конкретно я не шёл, хотелось просто проветрить голову. Думал о Славе – его правда посадят или нет? Должно ли мне быть стыдно? Он ведь знал, на что шёл. Когда заводишь себе ребёнка, нужно быть готовым ко всему – даже к тому, что придётся сесть вместо него в тюрьму.
Всё равно эти рассуждения казались мне чужими. Как будто прежний я подсказывал самому себе верное направление мыслей – такое, чтобы было не очень стыдно с этим жить. Но у меня уже не получалось этими подсказками воспользоваться.