- Папа! – позвал он. – Ваня куда-то дел собаку!
Они начали терроризировать меня уже вдвоём: где собака да где собака. Когда Мики в десятый раз спросил, что я сделал с его собакой, я не выдержал: - Если это твоя собака, то сам бы с ней и гулял!
- Куда ты её дел?
- Повёл её гулять на пустырь и стравил там с бродячими псами! – выпалил я.
Пусть лучше думают, что я сволочь, чем поймут, что я трус.
- Не надо было на меня вашу тупую собаку навешивать, - заключил я.
- И где Сэм? – сдержанно спросил Лев.
- Я её там… - я замялся.
- Бросил? – подсказал он.
- Бросил.
Лев усмехнулся невесело. И сказал:
- Видимо, это наследственное – бросать.
У меня дрогнули губы. Я не выдержал этой хлёсткой фразы и расплакался. Я ведь ничего, вообще ничего плохого на самом деле не хотел! Я сто раз там гулял, всегда всё было нормально, я просто не знал, что так получится. Сквозь слёзы я начал пытаться объяснить это им, говорил, что покажу где она, что надо туда пойти…
Мы пошли, и обнаружили Сэм в ужасном, изуродованном состоянии: она не могла стоять на лапах, ухо разорвано, по телу – кровавые раны. Мики взял её на руки и, пачкаясь в крови, прижал к себе тяжелое, еле-еле дышащее тело. У меня всё скрутилось внутри в клубок, но я старался не показывать виду, что меня это волнует.
Пока мы ехали до ветеринарной клиники, Мики всю дорогу повторял мне одно и то же:
- Ты придурок.
- Ага, - как можно равнодушней реагировал я.
- Ты придурок и долбаный живодёр.
- Скажи что-нибудь новенькое?
Он не сказал, а только бросил на меня многозначительный взгляд, по которому можно было понять, что он жалеет о том дне, когда попросил родителей меня забрать.
Когда ветеринар спросил нас, что случилось, Мики сказал, что на неё натравили другую собаку.
Этот сучий врач, вздохнув, произнёс:
- Люди — сволочи.
Мики посмотрел мне в глаза и буркнул:
- Я в курсе.
Давя в себе чувство вины за то, что случилось, я брякнул:
- Да усыпите её и всё.
А сам пальцы в кармане скрестил, надеясь, что Сэм в порядке.
Врач укоризненно посмотрел на меня:
- Какая-то у вас тут недружелюбная атмосфера для животного…
- Нет, мы с ней хорошо обращаемся, - возразил Мики. – Брат просто нездоров, он с башкой не дружит.
- Сам ты с башкой не дружишь, - огрызнулся я.
Сэм перевязали, сделали какие-то снимки, потом отпустили – велели делать ей уколы каждый день.
Никто не сомневался, что я натравил собак на Сэм, все были уверены, что я – мерзавец и способен на всё. Это понимание было для меня тягостным – я никогда не обижал животных и у Мики с как-бы-родителями не было повода думать, что я могу повести себя как живодёр. Я хотел, чтобы хоть кто-то спросил меня, правда ли всё было так, как я рассказал, но никто не спрашивал.
Мики не разговаривал со мной ещё два дня, Лев – только строго и по делу, Слава – с грустью смотрел из-под своих девчачьих ресниц, и всё.
Поэтому я так никому ничего и не сказал.
[10]
Меня больше не просили погулять с Сэм и не оставляли с ней дома один на один. Если Мики замечал, что я хочу подойти к собаке, то перетягивал её внимание на себя, чтобы она убежала. Отношения у нас с ним стали особенно противные, а вместе с тем и с как-бы-родителями тоже.
Максимум, что мне теперь доверяли – поход в ближайший магазин за продуктами. Если деньги давал Лев, то потом он их демонстративно пересчитывал прямо при мне – я не знаю, почему, ведь я ничего не воровал у него. Слава так не делал.
Один раз я пошёл в магазин и купил Мики его любимую шоколадку, потому что мне хотелось с ним помириться. Он обрадовался – улыбнулся и поблагодарил. Но потом, будто вспомнив, что мы в ссоре, снова помрачнел и перестал на меня смотреть. Я сел на свою кровать, а он задал вопрос, который звучал продуманно до каждой буквы. То есть, так бывает, когда человек что-то очень долго хочет спросить, но не решается, и когда спрашивает, ты всё равно чувствуешь, что это продуманный вопрос.
- Зачем ты так поступил с собакой?
Вот что он спросил.
Я отвёл взгляд в сторону и увидел чёрточки, нарисованные маркером на косяке. Я их и раньше видел сотни раз, но в тот момент как будто впервые это случилось по-настоящему. Это были отметки измерения роста, подписанные: «Мики 5 лет», «Мики 6 лет» и так лет до десяти.
И тогда я понял, что мне вообще не место в этом доме. Что я тут забыл? У них своя семья, а я в ней – сам по себе. И всё вокруг на это указывает. Мики для них родной, в квартире можно заметить следы его присутствия с самого раннего детства, а я так… Как случайный пассажир поезда, которому уже никто не рад.