Они выпили и разбрелись по разным комнатам. Подружки Нины пошли в зал и врубили там музыку на телефоне, начали танцевать, а Нина с Костей остались на кухне, и он начал к ней приставать, а она смеялась и говорила: «Отстань», но всё это выглядело так, как будто на самом деле она не хочет, чтобы он отстал. Потому что я сказал: - Хватит, она же говорит отстать.
А Нина засмеялась:
- Ой, Вань, тебе не понять!
Было невыносимо смотреть, как Костик пытался непослушными, неуклюжими растопыренными пальцами схватить Нину за грудь. Я тоже ушёл в зал.
Там девчонки пьяно танцевали, цепляясь друг за друга, словно теряли равновесие, и смеялись. Одному мне было не смешно.
- Что вы отмечаете? – спросил я, перекрикивая музыку.
- Какой хороший мальчик! – пьяно сказала красноволосая и потрепала меня за щеку.
На вопрос так никто и не ответил. Я повторил:
- Что вы отмечаете?!
Опять никакой реакции.
В груди поднялась противная тревога. Ноги и руки задрожали, не слушались, я прибежал обратно на кухню, хотел спросить Нину, почему она мне ничего не объясняет, зная, как я переживаю о нашем расставании!
Но там, на кухне, они целовались с Костиком. Так противно, громко и чавкающе, что я подумал: «Как животные», и мне даже показалось, что эта кухня воняет, как клетка со зверями – нечеловеческим запахом.
Я заплакал, привалившись к косяку, и мне казалось, что у меня такие тяжёлые слёзы – как ртуть.
Я ударился лбом о косяк. Они отвлеклись на звук, прекратили целоваться. Нина спросила:
- Ваня, ты чё стучишь?
- Ничего, - ответил я и, резко развернувшись, пошёл в коридор.
Обулся, оделся, взял свою нотную папку и выскочил во двор.
Шёл домой, задыхаясь от слёз, и как на зло столкнулся с Банзем и Гренкой, хотя сто лет они уже ко мне не подходили. Но тут заметили, что реву, и сразу им стало от этого весело. Что за порода людей такая, которым весело, когда другим плохо?
Они встали с двух сторон и давай издеваться:
- Чё ревёшь, парень бросил?
- Не, наверное, песню грустную услышал, он же музыкантик!
Банзай ударил меня по затылку – не сильно, и от того, как это было не сильно, я почувствовал себя совсем жалким. Мне захотелось закрыть глаза и спрятаться куда-нибудь.
А Гренка выхватил из рук мою папку с нотами, бросил её на припорошенную снегом землю и наступил. Я замер. И, заметив мою реакцию, он наступил ещё раз и ещё.
Меня затрясло всего, заколотило мелкой дрожью. Я подумал, что сейчас буду драться. Брошусь на них обоих, и буду бить до смерти, или пусть меня бьют до смерти – всё равно.
А они смотрели на меня выжидающе, с интересом. Наверное, этого и ждали.
Я заглянул им в глаза: сначала Банзаю, потом Гренке. Они умирали от любопытства. У папки была порвана обложка с нарисованным скрипичным ключом, на первой странице виднелся кривой след от ботинка.
Я неспеша наклонился, поднял её. Ещё раз посмотрел на Банзая и Гренку. И, развернувшись, пошёл домой.
Они не двинулись с места и не выкрикнули больше ни слова.
[14]
После Нового года мы уехали к родственникам в соседний город. Ну, не к моим родственникам. Я спросил у Славы чьи они, а он ответил:
- Моей мамы.
- Разве родственники твоей мамы – это не твои родственники?
- Стараюсь верить, что у нас нет ничего общего, - произнёс Слава.
В общем, никто туда особо ехать не хотел, но всем пришлось, потому что был день рождения сестры Славиной мамы. Не знаю, почему он не давал своим родственникам более простые определения, типа «тётя» или «двоюродный брат». Наверное, это как-то было связано с тем, что он их ненавидит.
Но они, видимо, его любили, потому что хотели видеть на этом юбилее и Славу, и Мики («он, наверное, вымахал» - слышал я обрывки телефонного разговора). Вся эта тусовка имела отношение только к ним двоим, а к нам со Львом – вообще никакого.
Пока скидывал вещи в рюкзак, ныл:
- Зачем мне ехать?
- Тебя не с кем оставить, - терпеливо отвечал Слава.
- Оставь меня со Львом!
- Он боится оставаться с тобой наедине.
Я нахмурился:
- Может, ему тогда лучше не к твоей тёте ехать, а в Изумрудный город за храбростью?
- Вместе поедем, чучело! – раздался голос Льва из соседней комнаты.
Короче, ни вежливые уговоры, ни отчаянные угрозы сбежать потом на попутках не увенчались успехом, и мне пришлось ехать со всеми. А это, между прочем, оказалось многочасовым путешествием на машине. Мики сразу надел наушники и стал недоступен для общения. Мне кажется, это противозаконно – слушать музыку, когда рядом человек умирает от скуки, и с которым необходимо поговорить или поиграть в какую-нибудь фигню типа «Городов».
В конце концов, эта бесконечная дорога закончилась, и я сказал как-бы-родителям, что надо было предупреждать, что мы будем ехать десять часов.