Я поднялся и пошёл в сторону дома – в три часа начиналось занятие у Зои Григорьевны и мне нужно было взять свою дурацкую «музыкальную» папку: с нотами, учебником, музыкальными дисками и прочей чепухой.
Банзай медленно поплёлся за мной, канюча:
- Ну, мне же ты можешь сказать правду-у-у, я же твой дру-у-уг, я никому не расскажу-у-у…
Если бы я действительно хотел что-то скрыть, я бы ни за что не стал делиться этим с Банзаем по дружбе. Ничего по-настоящему важного ему не рассказываю – он не поймёт.
Поднялись на наш второй этаж, я в дверь позвонил, а Банзай сказал, что снаружи подождёт. Но нам Слава открыл, а он такой типа весь приветливый, сразу сказал, мол, заходите оба, чего ты будешь стоять в подъезде один.
Ну, мы зашли вдвоём, и пока я искал папку в своей комнате, Банзай разглядывал прихожую, дверь, стены, часы, Славу, чёрт знает, что ещё, но очень внимательно и с интересом – я наблюдал за ним из комнаты боковым зрением.
Потом он сказал Славе:
- А Батон рассказывает всем, что вы гей.
- Кто?
- Гей.
- Нет, кто такой Батон?
Банзай кивнул на меня. Я специально начал делать вид, что не могу найти учебник, чтобы послушать, во что выльется этот разговор.
Слава обернулся и спросил:
- Почему ты Батон?
- Потому что я спёр батон из супермаркета, а остальные пацаны зассали, - усмехнулся я.
- Что-то не помню в твоём криминальном списке батона.
- Да ты не в курсе, - пожал я плечами. – Никто не заметил, а мы его сразу сожрали.
Я вытащил с полки учебник и вернулся в коридор – обуваться.
- Задержись, пожалуйста, - попросил Слава. – Надо поговорить.
Завязав шнурки на кедах, я поднялся и многозначительно посмотрел на Банзая: мол, уйди. И Слава на него посмотрел, ожидая того же самого. Но тот стоял, вообще не врубаясь, что ему следует выйти.
Пришлось сказать прямо:
- Свали.
- А-а-а-а, - по-идиотски протянул он и вышел за дверь.
Я посмотрел на Славу, уверенный, что сейчас меня начнут отчитывать за воровство. Поэтому тут же начал оправдываться:
- Это было два года назад. Даже по закону есть понятие «срок давности преступления»…
- Ты правда не понимаешь, насколько всё серьёзно? – перебил меня Слава.
- Всего лишь батон…
- Я про то, что ты всем рассказываешь про нашу семью.
- А зачем скрывать такую хорошую семью?
- Наверное, затем, чтобы тебя не забрали, не держали в полицейском участке на допросах, не заставляли по десять раз раздеваться в медицинских кабинетах, проверяя, вдруг мы тебя насиловали – а я клянусь, тебе не понравится, как это проверяют. Ну и, по итогу, допрошенного и униженного не отправили обратно в детский дом, где насилуют уже по-настоящему.
Это не Слава сказал. Он не способен сказать ничего такого – это был Лев, незаметно оказавшийся возле него. Видимо, всё это время подслушивал из соседней комнаты.
Я криво улыбнулся в ответ на эту речь, чтобы не показывать, что меня это немного сбило с толку. Ну, только немного.
- Не убедило? – спросил Лев.
- Нет.
Он кивнул:
- Хорошо. Твои проблемы.
Я перевёл взгляд на Славу – мол, можно уже идти? Тот тоже кивнул.
Я вышел, Банзай ждал у подъезда. Спросил, о чём разговаривали. Я ответил:
- Да так…
И мы пошли до музыкалки, там разминулись – я на урок к Зое Григорьевне, а Банзай спрятался за школой, чтобы покурить.
Я не учился в музыкальной школе, как другие дети, а ходил туда на индивидуальные занятия по пианино и сольфеджо. Поэтому мне не полагались ни каникулы, ни отдых – три раза в неделю, вот уже третий месяц без всяких изменений, в любое время года и в любую погоду, я приходил сюда как штык. Ну, или не совсем как штык. Иногда прогуливал, или удирал прямо через окно, или вообще забывал, что назначен урок, но это, в основном, поначалу. Быстро понял, что Лев очень изобретателен, и за каждую такую выходку я как-нибудь страдал – то сто отжиманий, то опять какого-нибудь Бетховена три часа играть, то перечислять поименно всех когда-либо живущих композиторов в алфавитном порядке (и, если пропустил одного – начинать сначала). Короче, голубые знают толк в извращениях.
Теперь я и сам не хотел сбегать от Зои Григорьевны – она ко мне хорошо относилась и всегда радовалась, когда я приходил, даже если накануне я сделал ей какую-то гадость. Вот и тогда она меня обняла при встрече, но я не люблю все эти нежности, поэтому отстранился и сразу направился к инструменту.
- Как поживает моя пианина? – весело спросил я.
- Ванечка, настоящие музыканты говорят «фортепиано».
- Да? – уточнил я, плюхаясь на банкетку. – Тогда тем более – «пианина».
Зоя Григорьевна засмеялась:
- Это почему «тем более»?
- Надо разбавить нормальными словами эту старперскую речь.