— Евсения, только не делай поспешных выводов. — Завладев моим вниманием, Дориан откладывает листы бумаги в сторону на постель, и протягивает левую руку ладонью вверх.
Притихшая наблюдаю за ним, а он тянется и берется за рукав водолазки, одним движением оттягивая черную ткань до локтя. У меня вырывается удивленный вздох и рисунки, которые я сжимала в своих руках, дрогнули.
Шрамы. Очень много мелких и глубоких, продольных и горизонтальных, длинных и коротких, опоясывающих всю руку и уходящих выше, забираясь под рукав. Выцветшие и розоватые, бугристые и едва различимые – все это смешивалось в страшный уродливый белесый браслет. Кажется, у меня потемнело в глазах и мне пришлось сглотнуть, отложить бумаги и потерянно прикоснуться к лицу, чтоб осознать что вижу.
Мужчина же обнажил и вторую руку, показывая ту же картину. Молчание в комнате давило гнетущей стеной.
Он… он…?
— Их сделал не я. — Дориан поджал губы, прямо смотря на меня. — Моя мать.
Вдох застрял в моей груди. Мать? Разве мать могла сотворить ТАКОЕ? Глядя на рубцы, плотно покрывающие руки профессора, было сложно вообще заставить мысли сконцентрироваться. Пугающая картинка. И ведь сколько в каждом шраме боли, сколько эмоций и событий, независимо от того, кто их оставил на бледной коже.
— Сения, к сожалению, но это так, поверь. — черные ресницы дрогнули, и он прикрыл глаза, видимо, собираясь с силами. — Мне было три, когда мать начала издеваться надо мной. Она была психически не здорова, но никому не было дела ни до нее, ни до меня. В силу того, что я рос в богатой семье, мне не нужно было часто мелькать на публике, социализироваться в обществе, так что я очень, очень много времени провел изолированный вместе с ней, вплоть до четырнадцати лет. — он глубоко вздохнул и взглянул на свои шрамы, хмуря брови, словно бы ему самому было неприятно их видеть. — Она так наказывала меня. Любая моя оплошность или ее недовольство выраженно на всем моем теле,— кончиками пальцев он провел по особо глубокому продольному шраму на левой руке, рассекающему кожу от запястья до локтя.
В шоке разглядывала открывшуюся тайну передо мной. Слова застряли в горле и, все что я могла, это нервно сжимать край майки. Что мне сказать? Поддержать?
Немного наклоняюсь к нему и хочу коснуться рукой его руки, но он усмехается и отклоняется, качая головой.
Наверное, в моих глазах мелькнула жалость или боль. Прикусив губу молча опустила взгляд на его шрамы, обдумывая все, а затем решила уточнить:
— На всем теле?
— На всем. — Он ловит мой взгляд, — Евсения, я показываю и рассказываю тебе это, ведь мы в отношениях. Так или иначе, ты бы все равно узнала об этом факте обо мне. Есть ещё шрамы, и много, но если тебе мерзко или тебя это сильно отталкивает…
— Нет! — я встревоженно прикасаюсь к его ладони, тут же переплетая пальцы и, на одном выдохе, произношу то, что крутилось самого начала в мыслях,— мне не мерзко и не неприятно. Я очень удивлена, это слишком неожиданно, но это не портит мое мнение о тебе. Все… Все хорошо. — отпускаю его ладонь и осторожно прикасаюсь пальцами к его шрамам на тонком запястье.
Это действительно было очень неожиданно и я чувствовала себя выбитой из колеи. Было даже сложно поверить в то, что сами шрамы настоящие, так что я растерянно провела пальцами дальше, робко касаясь ощутимых полос заживших страшных ран. Благо, сейчас профессор позволял мне касаться, и, понемногу осознавая что он не против, чтоб я рассмотрела все, придвинулась ближе, изучая его руки.
Сердце щемило. На его коже буквально не было свободного места и глаза разбегались, осматривая дюйм за дюймом это ужасное полотно пережитых детских мучений. Меня потрясало то, что это сотворил не кто-то чужой, не он сам, а мать. Светлый, близкий и самый родной человек, который наоборот должен защищать и любить, быть рядом и клеить пластыри с котиками на ранки, отгонять боль. А тут… видимо, судьбы у нас схожие.
Нежно глажу его руку, пытаясь отмахнуться от собственных всплывших воспоминаний о детстве. Не сейчас, не здесь.
Взгляд падает на его грудь, а затем скользит к животу. Неужели за темной тканью водолазки ещё более ужасающая картина?
Взгляд темных глаз спокойный, и я пододвигаюсь ещё ближе, уже острее ощущая тепло его тела. Он доверяет мне. Мой строгий, холодный и циничный профессор доверяет мне, наконец дождавшись того, когда мы сможем стать близки. Мысль об этом трогает что-то внутри и я, не особо отдавая себе отчёт, кладу руку ему на грудь и веду вниз, вплоть до того, пока мои пальцы не коснулись края его водолазки. Встревоженно заглядываю в его глаза, но он кривит губы в усмешке и чуть меняет позу и снимает очки, чтоб мне было удобнее сделать задуманное.
Ткань поддается с тихим шуршанием и я стягиваю с профессора верх, оставляя его с голым торсом передо мной. Россыпь белых полос была и тут, расчерчивая бледную кожу мрачным узором. От созерцания изначально заинтересовавших меня только шрамов, отвлек вздох профессора, опаливший лицо, заставляя обратить внимание на его реакцию.
Ох, а ведь недавно я противилась мысли быть с ним и не представляла его даже как своего партнёра. Даже не мечтала о том, что смогу сама стянуть с него одежду и так прикасаться к нему, что смогу вызывать такое волнение в его глазах и наблюдать, как и без того темный взгляд становится бездонным.
Мгновение, и я сокращаю между нами оставшееся расстояние, проводя языком по белой полосе на его ключице, а затем и вовсе окончательно приникая к его шее, целуя нервную жилку. Приходит идея, и я прикусываю ее, от чего мужчина подо мной вздрогнул, резко обхватывая мою талию. Ладони скользят по его груди, остро ощущая все неровности кожи. Стыдно признать, но, кажется, мое любопытство зашло слишком далеко.
Меня грубо опрокидывают на кровать, и под нашими телами шуршат помятые рисунки, но нам уже не до них. Пальцы зарываются в волосы Дориана, когда он жадно сминает мои губы в поцелуе, выдыхая мне в рот.
Никогда бы не подумала, что начну постанывать прямо во время поцелуя, но свободная рука мужчины скользнула под мою майку и вытворяла с моей грудью такое, что я даже поверить не могла, что могу быть такой восприимчивой. Его прикосновения были опытными, властными, не такими как у других с кем я спала. Дориан не торопился, потихоньку умело доводя и словно находя все мои слабые места.
На мгновение он остановился, и, прежде чем я успела недовольно нахмуриться, жарко прошептал мне на ухо:
— Можешь кричать, никто не услышит.
****