— Я часть этих
денег откладываю на учебу! Если я не буду работать, то и учиться не смогу! —
щурюсь, гневно глядя на него. — Не с золотой ложкой во рту родилась, знаешь ли.
Повисшее
молчание, опустившееся тяжёлым пологом, почти ощутимо надавило на плечи. Холодный
взгляд профессора был достаточно красноречив, так что прикусила язык, чувствуя
нарастающий страх. Черт, это же надо было ляпнуть! Но я не имела ввиду, что это
у него все хорошо и легко ему досталось. Просто в целом мое положение
достаточно ущербное и работа, учеба, самостоятельная жизнь — крохи, которые
тешили мое самолюбие, показывая мне, что хоть на что-то я способна.
— Значит
так,— он выдохнул, прикрывая глаза и встал из-за стола, оперевшись о него
руками,— Я вполне могу оплатить твою учебу хоть на годы вперед. Одно условие –
твоя прямая просьба и согласие с тем, что я тебе только что предложил.
Темные глаза
смотрели на меня мрачно, твердо. Медленно встала из-за стола и, повторив его
позу, упрямо ответила на его взгляд почти таким же выражением лица. Проходит
почти минута нашего напряженного молчания и сверления друг друга взглядами,
прежде чем я поджала губы и в тишине вышла с кухни, словно сбегая от него
сейчас.
Попытайся бы
я ему объяснить, что для меня его предложение звучит не как просто предложение
переезда и принятие его заботы, а как неподъемный груз за который я буду
обязана расплачиваться всю жизнь — понял бы он меня? Для меня любой подарок,
любой знак внимания и жест это то, что я просто обязана вернуть в ответ, чтоб
не чувствовать себя должной. Долги привязывают, а я боюсь и не умею
привязываться.
Мы
перебросились лишь парой слов, когда оделись и вышли из квартиры, спускаясь на
лифте вниз и после выходя к парковке. Казалось, он сам о чем-то размышляет, изредка
бросая на меня косые взгляды.
— У тебя
есть ещё родственники, кроме матери?
Тихий вопрос,
который он задал, когда мы сели в машину, заставил ненадолго задуматься над
тем, как ответить.
— Только
мать. Есть отец, но я с ним не общаюсь с трёх лет, как мама с ним развелась. Бабушки
и дедушки не стало, когда я ещё училась в первом классе. — замялась, опуская
взгляд, разглядывая руки,— с мамой… я не особо общаюсь. Так что вообще можно
сказать, что я одна.
Краем глаза
заметила, как он кивнул, пока слушал меня, и завел машину.
— Я тоже
предпочитаю думать, что у меня нет матери. — заметив мой удивленный взгляд, он
пояснил: — Отец умер не так давно. А мать… она развелась с отцом, когда мне
было пятнадцать и затерялась, больше не связываясь.
— Ох… А…
— С отцом у
меня не было хороших отношений, так что это не потеря. — Его лицо было
спокойным, в очках бликовало отражение улицы, вот только бледные пальцы сильнее
сжали руль.
Выдохнула,
отводя взгляд и глядя в окно, за которым стремительно проносились дома и люди.
Вроде, он и попытался поговорить и отвлечь, но все равно осадок остался, лично
для меня делая все неловким.
— Ты можешь
продолжать жить там, где ты живёшь сейчас, ладно. — Дориан вздохнул, устало
потирая переносицу пальцами, когда мы остановились во дворе нужного мне дома,— Но
мне бы все равно хотелось, чтоб ты не работала там, где устроилась сейчас.
— Я не
понимаю. Почему? — Он мне что, одолжение делает? Отстегнувшись хмуро смотрю на
него, ожидая ответа, но он прищурился, глядя на меня и мою закипающую злость,— Обычная
работа! Мне нравится и лучше я не найду. Извини, но мне пора.
Не дожидаясь
его ответа, я выскочила из машины, захлопнув за собою дверь. Вот… черт! Грх.
Пятиэтажка
не хуже моей, где я снимала квартиру, встретила хмурым серым видом, отражая мое
настроение. Казалось, что все вокруг дома, особенно возле знакомого подъезда,
выцвело, приобретая вид гнетущего уныния. На голых клумбах лежал грязный несвежий
снег, лавочки местами пестрели зияющими гнилыми дырами отсутствия досок, а
асфальт неприветливо растрескивался, взбухая от разрывавших его холодов.
Переступая через заледеневшие лужи морщилась от холодных порывов ветра, чуть
наклоняя голову, утыкаясь носом в шарф, некогда подаренный анатомом. Неужели
тут всегда было так тоскливо? Именно чувство тоски я испытывала, распахивая тяжелую
металлическую дверь подъезда, из которой вечно выкрадывали магниты. Запах
затхлости только дополнил атмосферу. А ведь он был здесь всегда. И он, и
обрушенные лавочки, и покосившиеся клумбы. Просто раньше воодушевление от
встречи с подругой в детстве или встреча с ее приветливыми родителями
перекрывала все эти недостатки существования, делая жизнь светлым пятном,
нежели темным.
Знакомая
дверь на втором этаже находится легко. Древняя, старая, наверное, поставленная
ещё с постройки дома. Даже ее вид угнетал и она словно смотрела на меня
большими уставшими глазами, намекая, что как бы мне не хотелось, но встреча и
послевкусие от нее будут тяжёлыми. Сглотнув, стучу, чувствуя как каждый стук
отдаётся в костяшках пальцев. Стоило, конечно, предупредить что я приду, но обычно,
когда было время, я заглядывала просто так, на пару минут, без лишних созвонов
и договоров. Родители Ви всегда мне были рады, да и сама Валя не возражала,
чтоб я навещала их вместо нее. Почему-то ей всегда было тяжело с ними, как и в
целом с людьми. Подруга была одиночкой, которой проще было любить и общаться на
расстоянии. Ну а я… Мне нравилось, что хоть так, но у меня были хоть какие-то
люди, кого я могла назвать родными.
За дверью
слышатся непонятные глухие звуки, со звонкими щелчками поворачивается замок и
дверь открывается, являя мне седую уставшую женщину с потухшими глазами и
сухими бледными губами. Ее взгляд фокусируется на мне, и в этой тени от полной
солнечной громкой женщины я узнаю Нину Петровну. В водянистых голубых глазах
мелькает искорка и рот женщины изгибается в подобии некогда лучезарной улыбки.
— Сенечка!