И он ощутил их ядовитый, губительный вкус. Кисло-сладкий, терпкий и пьянящий с одного глотка. Вкус год-ши. От которого сносит крышу, подкашиваются ноги, в венах вскипает кровь, а все проблемы и оморочки сносит волной безбашенного счастья и дикого восторга. И это так упоительно, желанно до дрожи, что невозможно отстраниться, отказаться, не поддаться.
И Далеон сделал единственное, на что ещё был способен: запустил пальцы в мягкие кудри и углубил поцелуй.
Сдавленный стон.
Дрожь в каждом мускуле.
«Только не отпускай!» — его лихорадочная мольба в мыслях, шепоте, вздохе.
Колени глухо ударяются об кафель.
Тонкие девичьи пальцы алчно гладят плечи, затылок, грудь. Не выпускают. И Далеону хочется взвыть от наслаждения, но он боится оторваться от жарких и мягких губ девушки, что всё время лишь отвергает его, жалит, презирает.
Он боится, что, когда оборвётся поцелуй, снова столкнётся с омерзительной реальностью, где он своими руками убил любой намёк на её нежные чувства.
Он боится встретить отпор и ненависть.
Но Люция из сна и не думает противиться.
Сама тянется к нему, как цветочек к свету. Ластиться, как кошка к любимому хозяину. Выпивает кислород и шепчет, шепчет, шепчет: «Мой Повелитель, мой Повелитель, мой…».
Далеон задыхался. Горел от желания и плавился воском.
Это яд. Вся она. Её поцелуи.
Яд.
Ещё более опасный, коварный и ужасный, чем тот, что впрыскивала в его кровь змеюка из кубка.
Потому что яд змеи бежит по венам и останавливает сердце, а этот — травит кровь долго, мучительно, проникает в каждую клеточку, поражает кости, тянется к разуму. И, даже захватив его, — не убивает, а истязает желанием плоти и жаждой касаний, тепла, чувств. Бесконечно.
Пытка.
И даже зная всё, зная, что будет только хуже, что он пропадёт окончательно, принц продолжил упиваться тлетворным поцелуем так, словно умирал от жажды в пустыне и наконец дорвался до живительного источника.
Он больше не желал пробуждения.
Или спасения от вещего кошмара.
Глава 14. Скрытые чувства
Люция заправила клинки в ножны и глубоко поклонилась Императору, отточено и привычно. И ничто внутри неё не дрогнуло; лицо осталось холодной учтивой маской.
Это не стыдно — кланяться.
Особенно, если враг достоин уважения.
А Магнус достоин. Несомненно.
Он сильнейший террин на планете. Держит в кулаке власть над всеми королевствами и успешно управляет землями да разумными существами. Его уважают подчинённые, страшатся короли, не могут прикончить лучшие наёмные убийцы. Империя при нём, если не процветает, то живет вполне мирно, никто не глодает, никто не жалуется.
Нет бессмысленных межусобиц среди братьев и сестёр (правителем назначается достойный, а несогласные вырезаются); нет подлых и жадных вассалов да сюзеренов, обдирающих простой люд (для них готово отдельное место на плахе); нет войн за ресурсы и территории (такое пресекается на корню, а средства, в случаи надобности, поступят в королевство).
Страдают, разве что, звероморфы и то не во всех городах, но… это издержки войны. Они — causa causarum[1]. Так что в этом нет ничего удивительного.
В целом, несмотря на жесткость строя (вполне обоснованную), Магнуса можно назвать хорошим Императором.
Поэтому Люция не стыдилась кланяться.
Но ни на миг не забывала:
Он убил её семью и друзей.
Вырезал целый клан.
И она несомненно отомстит.
Но… почему Магнус ещё не избавился от неё? Разве он не чувствует её «дурных намерений»? У него же Дар, по словам почившего в темнице сприггана. Ванитас чует, кто злопыхает в его сторону.
Или, быть может, есть какие-то ограничения в расстоянии? Два-три шага, например. Однако пару лет назад, когда он вручал ей в подарок чётки из сапфиров, они стояли в полушаге друг от друга. Дар не мог не сработать, Император не мог не узнать о её ненависти и долго идущих планах.
Или… — Люция тяжело сглотнула — её жажда его погибели слишком мала. Притупилась годами.
Говорят, месть — блюдо, которое подают холодным. А что если, её блюдо слишком остыло? Что если тот спригган-ассасин оказался прав? Что если её возмездие потеряло всякий смысл для неё самой?
И она не станет мстить?
Крестик клятвы над левой грудью ощутимо, болезненно запекло, и Люц едва сдержала гримасу и шипение сквозь зубы. Вот бы Двор оценил! Особенно королева.
Сидит на троне, гневно пыхтит под нос.
Судя по её кислой морде и колючим зенкам, она спит и видит, как бы избавиться от Люции — живой свидетельницы её интрижек с герцогом. Пока живой. За кривую рожу перед светлым ликом её благоверного сильфида наверняка попыталась бы выбить для фарси смертельное наказание за «недостойное поведение» или того хлеще — «неуважение к Императору».