Вот Люц и держалась. От жгучей боли бросало в пот, и дрожали коленки. Но она терпела. Лучше всего на свете Люция умела терпеть и выжидать, пусть в последнее время эмоциональные срывы случались с нею всё чаще, а на Далеона эти правила вовсе не распространялись. Он умел вывести её из себя.
Кстати, сегодня вечером шестой победил её на показательном выступлении (может, тренировки с Рафом сказались, а может Люция не слишком старалась). И теперь стоял довольный: грудь в нарядной голубой тунике колесом, нос задран, точно клюв гордой птицы, на губах блуждает самодовольная, едва сдерживаемая, улыбка.
А глаза светятся. Неподдельным счастьем.
Как у робкого мальчика, получившего свою первую пятёрку и ожидающего одобрения родителя.
И Люция чувствовала, как грудь распирает тепло. И как подрагивают уголки губ, желая растянуться в ответной улыбке. И совсем не жалела, что из-за рассеянности пропустила пару ударов по почкам и заработала нехилые синяки на пояснице.
Не всё ж ей быть победительницей.
И у неё случаются поражения.
Зато Далеона сегодня не накажет «любящий старший брат».
Кейран стоял недалеко от кресла отца и смотрел на шестого с тихой гордостью. Но не его признания желал принц…
Не отрывая глаз от Магнуса, он плавно, словно дикая лесная кошка, скользнул к ступеням помоста и поклонился со всем почтением и даже, кажется, с легким волнением.
— Посвящаю свою победу вам… отец. Пусть ваш век растянется в вечность, а Духи Предков хранят вашу силу, славу и здоровье.
— Да-да, — отмахнулся правитель когтистой лапой, унизанной перстнями и холодно прохрипел: — Благодарю. А теперь вернись на место, мне нужно сделать объявление.
И это всё, что он хочет сказать своему сыну?! Папаша года!
Далеон горько усмехнулся и небрежно склонил голову, прижав стиснутый кулак к сердцу. Волнистые волосы спрятали глаза, но Люц была уверена — взор его угас. Как и надежда в нём.
— Как прикажете, Ваше Величество, — тихо проговорил принц и вернулся под сень анфилады.
Люц провожала его фигуру взглядом, и сердце отчего-то тоскливо щемило.
Каким бы хорошим императором Магнус не был, а папаша из него — дерьмовый. И такой равнодушный он почему-то только к Далеону: с Руби всё совсем не так. С Руби старший Ванитас видится регулярно, раз в неделю, и проводит с ним за чаем минимум полчаса, разговаривает и даже сдержанно улыбается. То же и с другими детьми.
Чем шестой так провинился? Чем не угодил?
От размышлений её отвлекло движение на помосте.
Император, опираясь на резные подлокотники, грузно поднялся с позолоченного кресла, имитировавшего трон, и распрямил широкие плечи. Синие рога, на которых покоился тяжелый венец, отразили луч света.
Они подросли. Эти рога. Прилично так, на целую ладонь. И приобрели изящный изгиб к верху. Вот только с одним рогом было что-то не так. Словно он был сколот. Скошен посредине метким взмахом клинка.
— Ещё раз приветствую, уважаемые лэры и нессы! Сегодня я собрал вас всех, чтобы сделать важное объявление. Наверняка до вас уже дошла весть о моем странном недуге, да вы и сами видите, во что я превратился, — он обвёл себя ладонью, и Люц, как и многие гости, заострила внимание на его мощных задних лапах, выглядывавших из-за неплотно задёрнутой багровой мантии. Лысые, темно-серые, точно гранитная плита, с крупными чёрными когтями на пальцах. — Но должен вас огорчить — злой смешок, оскаленные клыки и громовой рык: — Я всё также силён телом и крепок разумом! И ни один убийца, подосланный вами, не доберется до моей шеи и сердца. Так что оставьте свои «проверки» и пожалейте живой ресурс.
Часть толпы заметно погрустнела и потупила взоры. Люция беззвучно хмыкнула.
Она и не ждала, что Магнус ослабнет. Потеря контроля над иллюзиями, ещё не означает физическую немощность.
— …но как бы я себя не чувствовал, — пророкотал Император, — советники волнуются о будущем Ригеля. И на последнем собрании мы приняли решение… — он сделал выразительную паузу, зал затаил дыхание в благоговейном ожидании. — Я объявлю наследника трона на Самайн[2], после торжественного бала.
Зал взорвался нервными овациями, загудел, как пчелиный улей. Гости тревожно загалдели между собой, заспорили, заохали, и совсем позабыли, что перед ними стоит ещё действующий Император, и он не давал им «вольную». И запросто мог разгневаться.