— Скажи, ну а как бы ты туда лез, ведь на каждом шагу гвардейцы?
— Иль хочешь со мной ремеслом поменяться?
— Ну ты и бес!
— Что там украли-то?
— Отколь знаешь?! — дёрнулся князь и поднялся. — Отколь?!
— Да от тебя. Дурак ведь догадается, когда такое выспрашивают, да не в приказе, а на дому, чтоб никто не знал. У самой государыни, что ль, что спёрли?
Кропоткин не верил, что Иван просто догадался, уставился на него обеспокоенно-подозрительно, весь набычился, но тот был слишком серьёзен, глаза ясные, без хитрости. Поверил.
— Не-е-е, в камергерской.
— Что?
— Серебра несколько. Две шубы. Шкатулка с драгоценностями.
— Всё разом? Из одного места?
— Не знаю. Сказывали... дай вспомню!., будто не из одного, а разом ли, речи не шло. Спрошу! Сказывали, из своих-де покрасть никто не мог.
— Уверены?
— Уверены. А гвардейцы уверены, что влезть со стороны нет никакой возможности, только-де крысы, да мыши могут, да птицы. А ты вон говоришь, что можно. А искать велят мне. Скажи, есть ли иные, как ты, которые б тоже влезли?
— Есть... три, четыре.
— Знаешь их?
— Конечно.
Князь опустился рядом на стул, положил руку на Иванову ногу, ласково-просительно заглянул в глаза:
— Вся надёжа на тебя. Поусердствуй! Скажи, чего хочешь, то и дам.
— Найду.
— Найдёшь?! — обрадовался князь точно дитя, и Иван впервые почувствовал, как сильно тот в него верит.
— Найду, коль вор не из ихних или... не из гостей. Знаешь ведь, бывает... Да и из ихних, коль будут сбывать.
— Найди!
— А ты мне положи жалованье.
— Как?
— Чего — как?
— Ты рази без жалованья?
— А ты рази мне его клал?
— Не клал?
— Не помнишь?
— Убей Бог!
— Ну князь, не ожидал!
Кропоткин хохотнул, ткнул его кулаком в плечо:
— Ладно. Ты ж его не просил.
— А надо просить?
— Надо. Пиши прошение... Скажи, а в Мышкинских пределах не бывал, под городом Мышкином?
— Бывал.
— И знакомцы есть?
— Как не быть...
Рассказал, что там усадьба его родственника, который сам-то зимой здесь в Москве в своём доме, а туда, в усадьбу, недели четыре назад набежала какая-то банда, била челядь, измывалась, всё повычистила, взяла и коней с санями, а дом и службы подожгла, и всё сгорело дотла. Рассказал, что в пограбленном был большой золотой крест с восемью ориентальскими крупными жемчужинами и мелкими изумрудами по концам, был поднос огромный серебряный вызолоченный, в серёдке птица гравированная, были одеяла атласные, подбитые соболем черевчатым, была фарфоровая посуда немецкая с лазоревой каёмкой на чашках и тарелках, были два ружья с резными ложами и чернёными картинками по серебру на щеках, одно тульской работы, другое аглицкой...
Это князь уж не рассказывал, а читал по бумажке, взятой со стола. Долго ещё читал. Вдруг да что объявится на Москве, чтоб последил. Может, и на саму шайку выйдет. Сродственник, конечно, отблагодарит как следует.
XIII
А на другой день к вечеру в трактире на Никольской его остановили. Нарочно ждали. Знал их мало, фамилии вовсе не знал. Один владел хлебными баржами на Москве-реке, другой — рыбными. Попросили присесть. Назвались. Выставили угощение и стали просить о том же, о чём накануне просил князь, — пособить, найти, вернуть хоть сколько-нибудь из того, что у них украдено. У одного из дома сундук с деньгами и несколько вещей было украдено, а у другого с баржи бочонок с деньгами же и два с икрой, чёрной и красной.
— С икрой-то — хрен с ней, с деньгами бы поискал, Иван Осипыч!
Первый обещал за розыск двести рублей, а второй — тридцать и рыбой и икрой.
— Пособи, сокол! Христом Богом молим! По миру пойдём! Войди в сострадание!