Она не стала вырываться, вместо этого, попыталась бегать вокруг меня, избегая трения песка по коже. Бросив ее ближе к берегу, я сел на нее сверху. Наконец, отмыв ее спинку, плечи и шею до блеска, я скомандовал:
— Перевернись.
Слегка приподнялся, давая возможность безропотно лежавшей на мели девушке выполнить распоряжение.
Груди я правда мыть не стал. Ограничился плоским животиком и перешел на руки.
Немного ополоснув в чистой, незамутненной поднявшимся песком воде ее волосы, я сказал, шепча ей в ухо:
— Все, можешь идти греться.
Она обрадованно подскочила к костру, плюхнулась мокрой попой на песок и, положив голову себе на колени, задрожала от холода. Я нежно обтер капельки воды с ее кожи.
Глядя на растерянную дрожащую девушку, я не мог сдержать улыбки. Она поселилась на моем лице, не спросив разрешения. А Лейла, почуяв в ней насмешку, посмотрела так жалобно, что у меня защемило сердце.
— Ты что-то хочешь спросить? Спрашивай, — разрешил я, стараясь подпустить в голос больше нежности.
— Что это было, повелитель? — спросила она мягким грудным голосом.
— О чем ты?
— Это было наказание за то, что я за тобой подглядывала? — спросила она, глядя на меня виноватыми глазами.
Я рассмеялся.
— Глупости, Лейла. Конечно нет, — ответил я сквозь смех. — Прости, если тебе не понравилось. Видишь ли, я уверен, что человек должен мыться хотя бы раз в неделю. А если человек не моется даже раз в месяц, он вызывает у меня отвращение. Уже потому, что от него неприятно пахнет, и его могут одолеть различные болезни…
— Ну, я никогда ничем не болела. Значит, от меня плохо пахло? — спросила она, смотря на меня таким печальным взглядом, что мне захотелось ее расцеловать, чтобы хоть как-то обрадовать.
— Нет, что ты, но на твоей нежной коже была засохшая грязь. Да ты посмотри на себя сейчас в отражение.
Она стремглав бросилась к воде, рассматривая себя, словно в зеркале.
Действительно, сейчас она стала выглядеть намного лучше. Светлые волосы стали объемными и немного завивающимися на концах, словно она убила у лучшего стилиста полдня. А лицо, подчеркнутое такой красивой рамкой, словно засветилось изнутри.
Закончив себя рассматривать, она вернулась к огню едва ли не с вытянутой от изумления мордочкой. Кажется, от своего преображения она получила форменный шок.
— Да. Вот теперь я могу не кривя душой сказать, что вижу самую красивую девушку из всех, — почему-то вырвались подходящие слова.
— Если б я знала… — тихо произнесла она, — если б я только знала.
— Что?
— Я бы мылась каждый день.
Я засмеялся. Она, немного подумав, подхватила, заливисто смеясь. Ее смех был звонкий и заразительный, и я, все еще смеясь, упал на мягкую траву.
Улыбка слетела с моего лица в тот же миг, как только всмотрелся в безмятежное синее небо. Нет там никакого темного пятна — невидимой темницы. Но теперь, зная, что обрек прекрасное создание, и без того существовавшего в мучениях, больше не смогу спокойно смотреть в небо. В минуту смертельной опасности я подумал о самом прекрасном, что видел и рефлекторно направил орду нечисти прямиком к ней…
Не заметившая перемены в настроении своего повелителя девушка, выиграв одной ей понятный турнир, робко улеглась рядом и боязливо примостила голову мне на грудь. Впрочем, я не возражал…
Глава 8
Дорога, наконец, вывела нас к деревне. Отсюда я видел крыши домов, дым в печных трубах и слышал коровье мычание.
— Жди меня здесь, — бросил я Лейле.
— Да, господин, — мне показалось, что в ее голосе прозвучала обида.
И обращение «господин» слышал от нее впервые. Может, вправду обиделась? Но не брать же с собой голую девушку?
Меня заприметили издалека. Не успел дойти до околицы, как ко мне заспешили мужики с острыми кольями на перевес. Они остановились невдалеке, внимательно осматривая человека в грязной одежде.
— Вы всех так встречаете? — спросил я у них.
Расталкивая всех, из толпы вышел крепкий мужичок лет тридцати. Такие становятся старостами не благодаря мудрости, а скорее, за счет звериной хитрости.
— Встречаем так не всех, — нагло поднял бородатый подбородок староста.
Оглядел меня с ног до головы. — В последнее время тут стало много проходимцев.
Если не хочешь, чтобы тебе намяли бока, говори, зачем пожаловал.
— Со мной так сто лет никто не разговаривал, — протянул я.
— Сто лет? — удивился он.
— Да, сто лет, а может, и все двести, — сухо произнес я. — Сжечь бы тебя на месте… Но если честно, я так стар, что давно не обращаю внимания на такие глупости.