— Максим… Ильич, — произнесла она, и имя прозвучало чуждо, как будто она цитировала документ.
Он улыбнулся — не вежливо, не формально, а как тогда, в школьном дворе, когда ловил её за тем, что она копирует его почерк в тетради по алгебре.
— А я уж думал, ты не приедешь. Рита сказала — сомневалась.
— Я всегда сомневаюсь, — ответила она, и в этом признании прозвучало больше, чем она хотела сказать.
Где-то вдалеке засвистел поезд. Не их — не ещё. Но платформа уже начала наполняться туристами: женщины с яркими шляпками, мужчины с рюкзаками, пара пожилых супругов, держащихся за руки, как будто боялись потерять друг друга среди толпы. А жизнь, как всегда, шла мимо — в ожидании, что кто-нибудь наконец решится не прятать письма.
Вагон качнуло на стыке рельсов, и Анна проснулась от собственной дремы. За окном мелькали редкие фонари пригородов, размазанные в жёлтые полосы, как слёзы на старой фотографии. В купе было тихо, если не считать шороха — то ли дождя за стеклом, то ли дыхания соседа по полке.
Она приподняла голову. Он сидел напротив, уткнувшись в фотоальбом. Не в телефон, не в книгу — именно в бумажный альбом, с уголками, подклеенными скотчем. В свете тусклой лампочки под потолком его лицо казалось высеченным из тени: скулы резче, взгляд глубже, чем она помнила. Но в уголках глаз — те самые морщинки, которые появляются только от смеха. Или от долгого взгляда на горизонт.
— Не спится? — спросил он, не поднимая глаз.
— Кажется, я только села, а уже ночь.
— Поезд — единственное место, где время течёт не вперёд, а вглубь, — сказал он негромко, и она удивилась: не ожидала от него таких слов. В школе он был молчуном, технарём, который чертил схемы в тетради вместо того чтобы списывать стихи.
— Ты всегда так говорил?
— Нет. Раньше я думал, что всё можно рассчитать. Угол наклона, сопротивление, прочность на изгиб. А потом понял — самые важные вещи не поддаются расчёту.
Он закрыл альбом и отложил его на соседнее сиденье. Анна заметила: там, на первой странице, фотография мальчика лет десяти — с его глазами, но чужой улыбкой.
— Сын? — спросила она, хотя не собиралась.
— Был. Живёт в Канаде. С матерью. После развода… — Он замолчал, будто фраза оборвалась сама собой. — А у тебя?
— У меня — жизнь. Не семья. Не дети. Просто жизнь. Как в учебнике: глава первая, глава вторая… Глава «одинокая учительница».
— Не верю, — сказал он, и в голосе не было снисходительности — только тихая уверенность. — Ты всегда была… как маяк. Даже когда молчала.
Она отвела взгляд. За окном пронеслась полуразрушенная водонапорная башня — чёрная, как воспоминание. Вдруг захотелось сказать всё: про письма, про страх, про то, как в тридцать пять лет она плакала, глядя на выпускной альбом, потому что поняла — юность прошла, а она так и не решилась.
Но вместо этого спросила:
— Почему ты здесь, Максим?
Он посмотрел на неё долго. Так, будто взвешивал не слова, а саму возможность честности.
— Потому что уволили. С завода. Где работал двадцать два года. Сказали — «оптимизация». А я думал, это моё место. Оказалось — просто винтик. И тогда Рита написала: «Поехали. Надо выдохнуть». А я подумал: может, хоть где-то осталось место… не для инженера. А просто для меня.
Колёса стучали: *тук-тук-тук*. Как сердце, которое забыло, как биться ровно.
Анна потянулась за кружкой с остывшим чаем. Руки дрожали — еле заметно, но он увидел. Положил свою ладонь поверх её пальцев. Не надолго. На миг. Как будто проверял: ты здесь? Ты настоящая?
— Мы ещё не старые, Анка, — сказал он. — Чтобы всё начинать заново. Просто… поздно.
— А если поздно — это тоже самое, что никогда? — спросила она.
Он не ответил. За окном погас последний фонарь. Остались только звёзды — холодные, далёкие, но настоящие.
Утро в вагоне-ресторане пахло пережаренным яйцом, кофейной гущей и лёгкой тревогой — той, что появляется, когда ночь оставила за собой слишком много недоговорённостей. Анна вошла первой, надеясь занять столик у окна, но Рита уже устроилась за угловым столом, разложив вокруг себя путеводители, бутылку минералки и ярко-розовую косметичку, будто обозначая территорию.
— Анка! — воскликнула она, и в её голосе звучала привычная, почти театральная бодрость. — Я уж думала, вы с Макаром решили завтракать в купе! Как в старые добрые!
Анна почувствовала, как щёки наливаются теплом. Не от смущения — от раздражения. Рита всегда умела делать из ничего интригу, а из интриги — представление.
— Мы просто разговаривали, — сказала она, садясь напротив.