— Что?
Я попятилась. На миг руки Хадсона повисли в воздухе, затем упали.
— Я там был, — медленно повторил он.
— Нет, не был.
Я схватилась за толстую деревянную перекладину изножья кровати, чтобы не упасть. Он сел на край матраса и тоже взялся за шершавую доску.
— Я сидел во втором ряду сзади, в самом центре. Ты видела меня.
Рот непроизвольно открылся, желудок подобрался к самому горлу.
— Не понимаю.
— Я хотел купить место в центре на последнем ряду, но не успел. Наверное, его купили через несколько секунд после того, как билеты поступили в продажу. — Хадсон уставился на закрытую дверь домика. — Я так разозлился, когда тот, кто их купил, даже не удосужился прийти. Я видел твою маму с Энн в ложе, видел Еву в кордебалете, видел тебя… — Он закрыл глаза и впился в спинку кровати. — Ты была так прекрасна.
Дыши. Мне нельзя забывать о дыхании.
— Я видел, как в конце ты упала на колено. Да, не настолько грациозно, как десять лет назад, но я ничего не заподозрил, пока ты не закричала. — Он опустил голову. — Ты закричала. Оркестр затих. В зале воцарилась тишина, и тебя унесли со сцены. Я протиснулся мимо всех, кто сидел в моем ряду, чтобы добраться до прохода. Но зрителей не пускают за кулисы к одной из самых известных в мире балерин, сама понимаешь.
— Ты там был?
От сладкой, жгучей боли у меня едва не разорвалось сердце. Она угрожала прорваться наружу сквозь те десять лет, что я провела, игнорируя ее, и раскрыть неудобную и опасную правду, к которой я не хотела иметь отношения. Но как же я устала от апатии, от невозможности чувствовать хоть что-то, кроме гнева и грусти…
— Я там был.
Он посмотрел на меня снизу вверх — его невероятные глаза следили за каждым моим движением. Я медленно подошла и встала перед ним.
— Конечно я пришел. Помнишь, ты сказала, что тебе нужно, чтобы во время этого представления я сидел в зале?
— Перед «Классикой», — прошептала я.
Мама советовала мне выбрать что-нибудь другое, потому что Лине только что дали роль в осенней программе «Метрополитена». Ей не хотелось, чтобы меня сравнивали с Линой, поскольку в жюри были члены труппы. Но я все равно поступила по-своему. Это был мой первый и единственный акт настоящего неповиновения.
Хадсон пробрался на последний ряд, чтобы посмотреть на меня, но так, чтобы его не увидела мама. Эту часть дня я до сих пор помнила предельно ясно.
— Я и так уже подвел тебя хуже некуда, — сказал он, понизив голос. — Я знал, что это ничего не исправит, знал, что ты меня не увидишь, но я пришел.
— Как ты вообще узнал, что я играю эту роль?
Разум пытался это осмыслить, но сердце тут же вышвырнуло логику за дверь.
— Я… — Шею Хадсона залило румянцем. — Я подписался на оповещения. Мне на электронную почту приходят статьи с заголовками, в которых упоминается твое имя и «Жизель». Но я не знал, что ты еще не вернулась на сцену и насколько серьезна твоя травма, пока Джунипер не сказала, что видела тебя в летнем доме. — Он заглянул мне в глаза. — Я не знал, что ты меня увидишь, и уж точно не хотел тебя отвлечь. Мне так жаль.
— Это не твоя вина. Я порвала сухожилие не из-за тура пике. Это произошло бы в любом случае.
Я шагнула вперед и оказалась между его коленями.
— Тебе и правда все эти годы приходили оповещения?
Он кивнул.
Тишина сгущалась. Сердце продолжало битву с разумом и наконец победило. Он там был. Он пришел. Джунипер не вынуждала его — он приехал в Нью-Йорк ради меня.
— Место в центре последнего ряда никогда не занимают. Так прописано в моем контракте.
Хадсон нахмурился.
— И если бы ты пошел в кассу и назвал свою фамилию, билет отдали бы тебе. Это тоже прописано у меня в контракте. Это место всегда твое. На любой сцене. На каждом выступлении. Даже не знаю, зачем я это сделала. Видимо, не теряла надежды, что когда-нибудь ты придешь.
Вот я это и сказала.
— Все эти годы? — Его голос сорвался.
— Все эти годы.
Я остановила взгляд на его губах, и пульс зачастил. Я обвила руками его шею и смирилась с тем простым фактом, что всегда буду его хотеть. Но прямо сейчас он станет моим.
— Хадсон?
— Алли?
Его руки переместились мне на бедра.
— Ты так мне нужен.
Он не колебался ни секунды. Наши губы соединились, и от первого же прикосновения его языка я растаяла. Затаив дыхание, я полностью отдалась поцелую. Жар и желание вспыхнули между нами, как спичка, брошенная в бочку с бензином.
Его руки соскользнули с моих бедер. Он встал и прижал меня к себе. Мои лодыжки сцепились у него на пояснице, и я скинула бейсболку, чтобы запустить пальцы ему в волосы.